Разумеется, обижать никого я не планировал и не стал. Мы ещё часа два слушали байки ожившего Мастера, который явно переживал, что ничего, кроме внучкиной картинки, мне от него не потребовалось. А Лида время от времени поглядывала на меня такими глазами, что я, кажется, начал догадываться, кто на новом рисунке сможет сидеть у костерка третьим. Эту темноволосую сероглазую вечно хмурую морду я частенько брил по утрам.
Дорога была примерно такой же, поэтому от размеренных и неторопливых размышлений то и дело отвлекали, мягко говоря, особенности дорожного покрытия и такие же лютые переезды за мощными дощатыми красно-белыми шлагбаумами, перебраться через которые без потерь могла, пожалуй, лишь тяжелая военная техника. Гусеничная.
Мы с Рафиком на судьбу не жаловались, понимая бесперспективность этого занятия, поэтому хором ругали битый асфальт и блестящие макушки рельс самыми последними словами. Это занятие, ясное дело, тоже особыми перспективами не блистало. Но хоть душу отводили: я — свою, человечью, Странничью, а он — свою, японо-механическую.
Дорогой снова и снова возвращался в памяти ко вчерашней неожиданной встрече. Мастер Константин и его семья вспоминались с теплотой и неожиданной нескромной гордостью. Глаза Лиды и Саши я точно запомню на всю жизнь, сколько бы её не оставалось. Дед, будто переживая, что неравно отдарился за наполнявшую его Ярь, говорил и говорил, помогая себе Речью, вываливая на меня неожиданные детали взаимодействия Хранителей, Странников и Мастеров, их группы инженерно-технической поддержки и хозяйственно-бытового обеспечения.
Я узнал, как Устюжанин полгода отлёживался в катакомбах собора, когда подвода еле довезла его живым, но разорванным почти натрое. Чёрное Дерево, видимо, люто разозлилось, устав тогда терять своих наместников одного за другим, пусть и вместе с Древами-носителями, и организовало засаду. И там, куда направлялся епископ со товарищи, его встретил матёрый старый Дуб, в котором к тому времени зрело и колосилось ненавистью аж три черенка. Двое оставшихся в живых соратника чудом вырвали Степана, едва ли не по частям. Скорость, опыт и навыки позволили ему выжить, а им — доставить старца до родного города, загнав с десяток лошадей. Где с рук на руки передать перепуганному насмерть молодому Мастеру Косте. И упасть замертво тут же, не добавив ему уверенности в себе, а ситуации — позитива. Но оба как-то справились. Епископ выжил, научившись всему заново: дышать, сидеть, стоять, ходить. А тогдашний Костик, заполучив щедро седины в бороду, стал одним из лучших. Ну, это внук его так говорил, сам-то он отнекивался с неожиданной скромностью.
Вернувшись в гостиницу по темноте, я был встречен выскочившим из-за стойки портье Стёпой.
— А Вы знаете Сашу Ключника? — спросил он едва ли не шёпотом.
Я сперва было нахмурился, уже готовый замотать головой в отказе, но вспомнил и улыбнулся:
— Да, знакомы мы. Он мог заходить сегодня. А что?
Робея и только что не оглядываясь Степан рассказал, что Ключник — «человек очень непростой», и что половина, как бы не больше, из визиток, что я получил утром, принадлежали его заведениям. Поговаривали, что была жуткая история со стрельбой и покойниками, когда его дед, Костя Артист, решил по старости лет отойти от дел. За оппонентов Ключника «приезжали говорить серьёзные люди из Сыктывкара, Вологды и даже Воркуты». В городе пару дней все боялись на улицу нос высунуть, «даже менты!», а потом как-то само собой организовалось так, что тут теперь спокойно, тишь да гладь. Как и раньше, когда «смотрел Костя Артист». Жаль только, говорят, помирает он — старый совсем, болячек много.
Стараясь не ляпнуть лишнего и не выдать своего удивления от этого неожиданного криминального чтива с родины Деда Мороза, я поведал насторожившемуся и восторженному, как бигль, Стёпе, что Константин Сергеевич пошёл на поправку. И что всё будет хорошо. Это довольно самонадеянное утверждение будто само вырвалось. Но собеседник затряс головой так, точно ждал именно его, Доброй ночи мне он пожелал очень вежливо и уважительно, сперва уточнив, не нужно ли чего, во сколько разбудить и чего я хотел бы на завтрак. Я ответил, что всё есть, проснусь сам, а съем, что дадут, ибо в еде непритязателен. Провожал меня портье таким восторженным взглядом, будто я по меньшей мере Космос Юрьевич Холмогоров, а то и сам Белый. Хотя вряд ли он смотрел это кино.
