Но больше всего с наступлением октября его стали беспокоить запасы на зиму. На той земле, что была у него в Долине Лиффи, удалось спасти часть урожая, и, если верить Орландо, большинство фермеров в Фингале также с этим справились. Но дальше к северу, в Ульстере, ситуация была намного хуже. В Дублине цены на хлеб, которые и так росли с прошлого года, стали еще выше. Богатые люди вроде него самого могли это пережить, но бедное население нуждалось в помощи.
— В годы юности моего деда, до того как протестанты разорили монастыри, — любил повторять он, — это было обязанностью религиозных общин — кормить бедняков в трудные времена.
Сам Уолтер, Дойл и несколько других торговцев уже обсуждали, какие меры можно будет предложить городскому совету, если дела пойдут совсем плохо.
По субботам в Дублине был торговый день. Со всей округи в город катили телеги, нагруженные разнообразными товарами, и поток людей стекался на рыночную площадь, чтобы купить что-нибудь или просто повеселиться. Субботы были веселыми, хлопотливыми днями. И суббота, 23 октября 1641 года, началась так же, как все другие. Почти так же.
Слух начал распространяться рано утром. Морис, отправившийся на рынок, принес его домой.
— У всех городских ворот стоят солдаты, а замок заперт и охраняется. В Ульстере бунт. Говорят, и здесь, в Дублине, тоже раскрыли какой-то заговор. И никто не понимает, что происходит.
Вскоре после этого к ним заглянул Дойл с очередной порцией новостей.
— Прошлым вечером какой-то парень напился на постоялом дворе и начал хвастаться, что они с друзьями утром захватят Дублинский замок. Кто-то сразу поспешил к властям, и поздно ночью того человека схватили и допросили. Поначалу никто не отнесся к нему серьезно, но потом стало известно о пожарах в Ульстере. Мы до сих пор ждем вестей оттуда. В Дублинском замке все бурлит. В городе облавы. Судя по всему, это католический заговор, — добавил Дойл, покосившись на Уолтера. — Хотя, похоже, плохо организованный.
— Я ничего об этом не знаю, — абсолютно искренне ответил Уолтер.
— Я и не думал, что ты знаешь, — любезно откликнулся Дойл и отправился дальше.
Морис тут же снова пошел на рынок, чтобы постараться разузнать больше.
И конечно же, для Уолтера Смита стало немалым сюрпризом, когда полчаса спустя Энн сообщила ему, что пришел какой-то пожилой джентльмен и хочет поговорить с ним наедине. Уолтер вошел в гостиную и увидел сидевшего там старика, которого никогда прежде не встречал. Тот, с трудом поднявшись на ноги, вежливо поклонился и представился:
— Я Корнелиус ван Лейден.
Морис толкался на рынке не меньше часа и лишь тогда услышал кое-что новое. К нему подошел знакомый торговец. И выглядел он встревоженным.
— Они арестовали тридцать человек. И представляешь, один из них — лорд Магуайр!
Глава парламента. Видимо, заговор раскрыли, но если в него были вовлечены столь важные люди, то дело должно было оказаться серьезным. И Морис только было начал расспрашивать торговца дальше, как увидел свою мать. В сопровождении одного из их слуг она спешила к нему.
— Морис, — настойчиво сказала она, — ты должен немедленно вернуться домой!
Никогда прежде не видел Морис свою мать в таком состоянии. Она казалась буквально обезумевшей. До дому было недалеко, но она успела ему рассказать, в чем его обвиняют.
— Скажи мне, что это неправда! — умоляла она.
Как он мог ей объяснить?
— Это правда, — сказал он.
Но, как ни странно, мать словно не услышала его.
— Это меня должен винить твой отец! — воскликнула она, грустно качая головой, но в ее словах не было никакого смысла.
— О да, вы с отцом никогда бы такого не сделали, — с легкой горечью произнес Морис. — Я знаю.
— Ничего ты не знаешь! — огрызнулась Энн и больше не сказала ни слова, пока они не пришли домой.
Отец Мориса пылал гневом. Его глаза сверкали. Но бледно-голубые глаза старого голландца просто смотрели на Мориса, но с такой уверенностью, что Морис почувствовал себя бесконечно виноватым не только перед семьей, но и перед милостивым Господом. И опустил взгляд.
— Ты осмелился ухаживать за внучкой этого джентльмена! — Лицо его отца напряглось от сдерживаемого гнева. — Без нашего ведома! Ты даже словом об этом не обмолвился! Ничего не сказал мне! Или вам, сэр. — Он повернулся к старому Корнелиусу ван Лейдену.
— Это правда, отец.
— И это все, что ты можешь сказать?
— Мне следовало поговорить с тобой.
— Но ты обманул меня, поскольку прекрасно знал, что я тебе скажу! Неужели ты не понимаешь, какое бесчестье навлек на себя и на всех нас? И что гораздо хуже, ты, похоже, не понимаешь тот страшный вред, который причинил этому джентльмену и его семье, не говоря уже о его внучке? Морис, ты что, не видишь порочности своего поведения?
Пусть даже голландец был протестантом, но можно было не сомневаться, Уолтер уже проникся уважением и сочувствием к старому Корнелиусу ван Лейдену и был не только разгневан, но и бесконечно смущен.
— И как давно это продолжается? — резко спросил он сына.
