— Вот и тогда я тоже смотрел на улицу! Стояла холодная зима. Слышу, на улице какие-то непонятные звуки. Что-то, думаю, волокут по мостовой. Пригляделся — бог ты мой! По середине улицы арестантов ведут под конвоем! Около сотни человек! Многие в кандалах.
Янис вздрогнул:
— Это ты, брат, уж не про меня ли рассказываешь?
— Может, и ты среди них был. Все в лохмотьях, в серых арестантских шапках, худые, измученные, с землистыми, восковыми лицами. Обросшие, глаза пустые, безжизненные... Прохожие останавливаются, всматриваются. И они исподтишка поглядывают, словно надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых или близких. Со всех сторон — и спереди, и сзади — солдаты с ружьями. А один на лошади едет сзади замыкающим. Тучный такой, круглолицый, усатый. Сбоку у него шашка. В руке нагайка. Держал себя, будто он хозяин над всеми... Забыть не могу. Вот-вот, подумал, огреет кого-нибудь нагайкой. Охранники же порой и приклады пускают в ход, и кулаки. А осужденные терпеливо идут, стиснув зубы, только цепи гремят.
— Ну, милый, все это я лучше тебя знаю! — усмехнулся Янис.
— Да дослушай ты меня. Я все смотрю: иной прохожий провожает арестованных слезами, иной и выругается вслед стражникам. Но есть смельчаки, которым все нипочем! Юркнут в толпу арестантов, суют им вареные яйца, куски хлеба. Жалеет народ ссыльных! Солдаты прикладами выталкивают отчаянных. А они ничего, не боятся...
— И я проходил по этой улице, — вздохнул Янис.
— Неужто гнали все время пешком?
— Где как.
— Сапай, сын дядюшки Тойгизи, приносил лесорубам запрещенные книги, читал вслух. Где он сейчас — никто не ведает. От него мы слыхали, что в Казани рабочие на своего хозяина руку подняли. Может, и вправду ты Сапая где-нибудь встретишь. Вот здорово было бы! Дядюшка Тойгизя очень тоскует по сыну.
— Помню, со мной привет передавал старик. Хорошо бы, конечно, встретить. Но мир слишком велик... — Янис вздохнул. — И людей много. Добрых и злых. Больше добрых, конечно... А отца я не помню. Рано он умер. Мать батрачила. Сколько помню себя — вечно мы жили у хозяев. Скитались по углам. Потом остался и без матери... в десять лет. Взял меня к себе «в дети» владелец соседнего хутора — дядюшка Мартынь. Я его полюбил. Он заменил мне отца, а добрая тетушка Марианна стала вместо матери. Живут зажиточно, но люди сердечные. Воспитали меня. А дочку их Зайгу я сестренкой считаю... Научилась читать и писать с моей помощью. Жаль, что дядюшку не смог вовлечь в свое дело. Говорит: ты как хочешь, а я жизнь свою уже прожил... Но старик хороший, добрый... Вот и еду к ним.
— Ты мне никогда не рассказывал об этом, — сказал потрясенный Йыван. — А мы такой народ — не лезем с расспросами. А ты, оказывается, сирота. Может, тебе у нас остаться? Братом моим будешь...
— Нет. Я люблю свою землю. Буду жить там, где родился. Спасибо тебе, Йыван.
— Я еще хотел тебя спросить... Да очень уж ты скрытен... Сам не расскажешь... Почему ты так много знаешь? На все-то у тебя есть ответы. Недаром любили тебя мои односельчане. Ну, ты добрый, отзывчивый... И советы твои очень толковые. Как-то все умеешь объяснить...
Янис засмеялся.
— Лишнее ты что-то говоришь... Что уж я там знаю? Недоучка... В городской гимназии учился, да вот бунтовать вздумал... Ну и не дали мне ее закончить. Взяли прямо со скамьи... Не успел, говорю, окончить. А мечтаю... если теперь запрет с меня снимут... Да что об этом говорить? Время покажет. А учился я еще у людей — справедливых, думающих о народном счастье. Вот и доучился... Но не жалею... может, ученье закончу, еще умнее буду. — Янис засмеялся.
— А что, Янис, если и вправду война будет? — поинтересовался Йыван.
— Ну что сейчас говорить об этом? — без тени волнения ответил Янис. — Войны-то пока нет. А если начнется — там видно будет... — Янис подошел к окну, внимательно посмотрел на улицу. — Да, Йыван, хочу сказать тебе на прощание: держись Кирилла Иваныча, он во многом тебе помочь может...
Глава шестая
Паровоз, словно застоявшийся сытый конь, мчится быстро, стуча копытами-колесами по рельсам, дышит белым паром.
Остается позади край, ставший Янису близким. Из окна вагона показался гористый правый берег Волги. А потом, как только взлетел поезд на мост, соединяющий берега, перед ним раскинулась во всей величественной красе река: могущественная, трудолюбивая. И люди, живущие по ее берегам, похожи на нее: не сидят без дела — умельцы, искусники.
Услышишь здесь речь и русскую, и татарскую, и чувашскую, и марийскую. И как бы люди ни одевались, каких бы обычаев ни придерживались — все любят Волгу одинаково, посвящают ей свои самые задушевные песни, легенды.
Сказочные герои, испив из нее воды и набравшись волжской силы, становятся богатырями, бесстрашными, всепобеждающими. А искупавшаяся в волжской воде девушка обретает красоту, гибкость стана, голубизну глаз, и волосы у нее вырастают до пояса.
