Лес встретил их прохладным дыханием. Они осторожно брели между сваленных бурей деревьев. Дошли до маленького ручейка, который звеня мчался по камушкам, к озеру. И тут откуда ни возьмись появился Пусик, схватил за штаны дядюшку Мартыня и потянул в сторону.
— Папа, Пусик не один, — сказала Зайга, вылезая из кустарника. — Иди сюда побыстрей! Да поторопись же!
В стороне от ручья действительно лежал офицер, еле-еле живой, судя по прерывистому, слабому дыханию. Был бледен до синевы. Веки его нервно подергивались.
— Он тяжело ранен, — определил дядюшка Мартынь, склонившись над офицером.
Дядюшка Мартынь осторожно ощупал раненого и обнаружил, что у него перебита нога. Сердце офицера билось слабо, неровно.
— Отец, что же мы с ним будем делать? — взволнованно спросила Зайга. — Мне кажется, он умирает.
— Да, ранение тяжелое, много крови потерял. Да вдобавок контужен, без памяти. Видишь, даже не слышит, что мы здесь. Нужно его перенести в лодку.
Отец и дочь с трудом подняли офицера. Дядюшка Мартынь держал его за плечи, Зайга осторожно взяла за ноги. Тело раненого провисло, руки беспомощно болтались. Он не приходил в себя. Пусик медленно плелся сзади. Дядюшка Мартынь и Зайга устроили раненого поудобнее в лодке, Пусик снова вскочил в нее. Где-то на берегу затрещали вдруг кусты — кто-то пробирался в сторону хутора.
— Уж не Лацис ли там? — пробормотал дядюшка Мартынь.
Когда отчалили, Зайга спросила:
— Как же этот офицер оказался в глухом лесу, у ручейка? Ума не приложу.
— Сам гадаю. Думаю, его ранили. Он пополз, из-за ноги идти не мог. Да и контузия. Никто ему не встретился. Видно, выбился из сил. Оказался у ручейка, может, и попил. Иначе бы и живым не остался... На счастье, вертелся здесь Пусик. Почуял, что человеку плохо...
— А может, его здесь подстрелили... Сюда в одиночку могли пробраться враги...
— Нет, нога перебита осколком снаряда. Значит, ранило его и контузило прямо в бою.
— Какое счастье, что у нас такая умная собака, — сказала Зайга.
Едва раненого вытащили из лодки, Зайга быстро побежала за носилками, которые стояли в огороде, покрыла их одеялом и поволокла к реке. А тетушка Марианна в комнате приготовила постель. И поспешила вслед за дочерью. Все вместе понесли офицера к дому, и собака бежала рядом. Аист, не сводя глаз, наблюдал за хозяевами из гнезда.
Раненый все еще не поднимал век, не обнаруживал никаких проблесков сознания. Тетушка Марианна промыла офицеру рану лекарственным настоем из трав. Раненый по-прежнему был недвижим. Муж и жена хлопотали вокруг него. Осторожно наложили какие-то, ведомые только тетушке Марианне мази, заклеили рану, крепко перевязали ногу. Зайга подносила необходимое.
— Сейчас в лубок ногу оденем, — сказал дядюшка Мартынь. — Сам схожу в мастерскую. Ты, Зайга, не знаешь, что мне нужно...
— Надо бы напоить его, — сказала тетушка Марианна. — Да ведь рот разжать невозможно.
— Вот теперь все, — сказал дядюшка Мартынь, любовно оглядывая раненого и укрывая его потеплее, — Остальное предоставим времени. Плохо, что мы его в себя привести не можем. Нужно было бы его и покормить.
Тетушка Марианна принесла молока. Дядюшка Мартынь пытался разжать крепко стиснутые зубы офицера, но ничего не получалось. Молоко стекало по щекам на шею. Наконец Мартынь с силой раздвинул зубы больного ложкой. Зайга осторожно, по капле, вливала молоко в рот раненого. Ко всеобщему удивлению, офицер сделал глоток, другой. Дальше пошло легче: он выпил почти полную кружку, но оставался по-прежнему недвижимым, еле дышал.
Дядюшка Мартынь снова послушал сердце раненого — оно, как и прежде, билось слабо.
— Ну что ж, — сказал старик. — Наше дело его выходить, поставить на ноги.
Для семьи дядюшки Мартыня стало святым делом ухаживать за раненым. Кто-нибудь обязательно дежурил у постели больного — ни на минуту не оставляли одного, ночью по очереди сменялись. «Ведь этому раненому повезло. Какое счастье, что его заметил любивший бегать по окрестности Пусик, — размышляла Зайга, сидя во дворе после очередного дежурства, — Говорят же, если с животными и птицами заниматься, кормить их, разговаривать, ласкать, избавлять от мук, то такие домашние звери умеют сострадать».
Раненый так и не открывал глаз, иногда только издавал легкий стон. Тетушка Марианна валилась с ног от усталости — ей приходилось топтаться больше других. Чего стоило только напоить больного! И если бы не вливали ему в рот то молоко, то компот, неизвестно, как бы жил незнакомец.
Сначала он был спокойнее. Чем дальше, тем громче и чаще он стонал, потом начал хрипеть, задыхаться. Больной, видно, очень страдал. Но и окружающим было нелегко — каждый вздох, каждый стон его вызывал желание помочь, и сознание своего бессилия изматывало всю семью дядюшки Мартыня.
