- И чем же я так провинился перед Привратницей? – Ухмыльнулся я.
Ухмыльнулся, а самому если честно стало не по себе. Как это так «Привратница запретила»?
Я смотрел в искрение, бесхитростные глаза Паши, в его некрасивое, перекошенное, но тем не менее открытое лицо и, неприятный холодок начал скапливаться у меня в груди. Я очень надеялся, что у Паши попросту поехала крыша. Как у тех сумасшедших, что попрошайничают возле храма Благословенной Мары. У тех самых, что за пятак медью или недоеденную булочку, слово в слово, передадут послание от Привратницы или Матери Богороженицы, а то и от самого Спасителя.
Я очень надеялся на то, что в том самом тёмном подвале, где прятался Чудовище, было логово Ленивого Губошлепа, и этот мерзкий мозгоправ, (по своей всегдашней привычке), вскипятил ему остатки мозгов. И теперь Паша, явственно слышит голос Привратницы и мысли Солнышка, что как раз выглянуло из-за вон той вон тучи.
А вот если он на самом деле каким-то образом уловил приказ Привратницы, то всё становится ещё хуже чем есть. Попасть в немилость к Лисии – это, уж лучше сразу, камень на шею и в реку.
Встречались кадры, которые умудрялись добиться гнева добрейшей Лисии. Именно о них и рассказывали по вечерам возле костров пацаны, когда травили на ночь жуткие истории. Вернее не о них, а об их ужасающих кончинах. Так как человек, попавший в немилость к Лисии, ни при каких обстоятельствах долго не живёт.
- Ты никак не провинился перед Привратницей, Дуда. – Успокоил меня Паша. – Но ты идёшь путём Агаба и если тебе помогать, то награда твоя будет сильно уменьшена.
Вот ведь – «Удивительное рядом». Стоит перед тобой не самый умный представитель рода человеческого, несёт не пойми какую дичь, а сердце твоё, то в страхе замирает, а то трепещет от нахлынувшей радости.
Облегченно выдохнув, я всё же пробурчал.
- Каким путём Агаба я иду, Чудовище? Что ты несёшь? – И я ткнул пальцем в Кавку. - Это вон она идёт путём Агаба. А я иду своим собственным путём. Там же условие есть, если ты вдруг забыл? Надо чтобы тебя священники два раза отвергли. А меня если ты вдруг не в курсе никто не отвергал. Я это сам, короче, осознано, тормознулся, ну, чтобы, это…
Тут я немного запутался и махнул рукой.
- Путь Агаба не определяется количеством подходов к алтарю, он определяется – Тут Чудовище тоже запнулся и закатил глаза под лоб. Неприятное надо сказать вышло зрелище. Мало того, что Чудовище и сам по себе некрасивый человек, так ещё и зрачки пропали. – Он определяется преодолением и настойчивостью. Вот. – Прошептал он, как только его глаза вернулись на прежнее место.
Мне вновь стало жутковато и крайне неуютно, от того я решил прервать сеанс чревовещания.
- Ладно Чудовище. Думаю, на сегодня нам откровений свыше будет достаточно. Выдвигаться надо. – И я аккуратно потрогал пластырь, что налепила мне на рёбра Кавка. Порез от копья Сковородки был длиннющий, но гораздо менее болезненный, чем та дырка которую во мне проделал Рохля. Определив таким нехитрым способом, что передвигаться я могу вполне сносно, я заявил. – До вечера нам надо добраться до двадцать седьмого бастиона.
- Это же совсем в другой стороне от муравейника. – Удивился Чудовище и ткнул пальцем в Кавку. – А сестре надо туда. К Муравейнику.
- Ну, вот и топайте к Муравейнику, я вас не держу. А хотите здесь меня ждите. – Предложил я и кивнул на тот самый разрушенный мавзолей, где он прятался. – Ты же там долго находился, должен был обжиться.
- Мне там не понравилось. – Пробурчал Чудовище и швыркнул носом.
- Мы идём с тобой. – Влезла в разговор Кавка и, скидав остатки аптечки в рюкзак, добавила. Не смогла промолчать. – Ты хоть и жуткий маньяк, но я к тебе уже привыкла.
- Я так рад. – Фыркнул я в её сторону и поднялся. Поглядев на Чудовище, хмуро распорядился. – Так как неожиданно выяснялось, что в бою от тебя толку нет, то ты, Павлик, назначаешься ишаком. Будешь тяжести таскать. А ты. – Я вновь глянул на Кавку. – Назначаешься медсестрой. Будешь раны зашивать. И так как ты более полезный член нашего отряда, то можешь навьючить свои вещи на ишака. Вот он рядом с тобой стоит. Всё выдвигаемся потихоньку.
Бастион под номером двадцать семь, выглядел стандартно, совершенно также как и все остальные, имеющие номера, бастионы.
Огромный пентагон, ощетинившийся разнокалиберными орудийными стволами и зенитными спарками. Они были хоть и ржавыми, но по-прежнему, воинственно выглядывали из многочисленных бойниц и выкатных площадок. А так же, истыканный тарелкообразными локаторами – поникшими, переломанными, облюбованными сороками и черными хохлатыми аистами.
Печальное надо сказать зрелище – видеть как грозный, покрытый боевыми шрамами солдат, медленно но неумолимо, превращается в часть окружающего ландшафта.