И вновь он пускался в беспечный разгул, определившись для успокоения сердечно любящей матушки в Коллегию иностранных дел. Определение состоялось с тем же несносным чином губернского секретаря. Вместе с маленьким Пушкиным и невообразимо смешным Кюхельбекером в придачу, с высокомерно-сухим Горчаковым он расписался под обязательством о неразглашении государственных тайн, введённом указом Екатерины, подумавши вдруг, что, может быть, хотя в этой службе принесёт посильную пользу Отечеству, однако ж польза Отечеству ограничилась тем, что он дежурил раз в месяц в коллегии, толкуя во время дежурства чёрт знает о чём, лишь бы праздное время протекло поскорей и можно было отправляться играть и кутить.
Так что же ему было делать?..
Сашка вдруг встал в дверях, из которых потянуло на него холодком, и укоризненно пробубнил:
— Всё сидите, сидите, пошли бы куда.
Александр с живостью обернулся, довольный, что мрачные размышления о никчёмности жизни вдруг оборвались, испытующе взглядывая в рябое лицо:
— Аль сам со двора захотел?
Сашка самым безразличным тоном ответил:
— Мне-то что, хотя бы и век весь дома сидеть. На вас сердца жалко глядеть.
Внезапно растроганный, он строго прикрикнул:
— Дует, дверь-то прикрой! Да куда же пойти?
Сашка с покорностью небывалой прикрыл дверь за спиной, дёрнув для наглядности ручку несколько раз, и прислонился плечом к косяку:
— К дяде бы, что ль, оне любят вас.
Он внимательно посмотрел:
— Так что ж из того?
— Уважили б, глядишь, старичка, нехорошо родню забывать.
— Точно, Сашка, нехорошо.
— Подать одеваться?
Александр представил, как явится, как увидит Элизу, как услышит пространный рассказ об счастье, которым Ивана-то Фёдорыча[84], белозубого генерала, облагодетельствовал вновь государь, поручивши сопровождать великого князя в длительном путешествии по просторам Руси, понурился и проворчал:
— Нет, погоди. Дядя любит племянника, не Александра, то есть, выходит, любит себя. Как войдёшь, тотчас про долги, а я, брат, долгов не люблю.
Сашка рассудительно повертел головой:
— Да об них московские, почитай, не знают никто. Они здесь и до се почти никому не открылись, вот вроде вас да того, ну, этого, знаете сами, смирно живут, так те-то их авось не найдут, об чём разговор.
— Ну, ты знаешь его, он весьма прыток и здесь. То картин заберёт, невозможная дрянь, а надобно перед будущим зятем на всех парусах, то пойдут мебеля из чухонской берёзы, подделанной под красное дерево, то английский ларец ярославской работы. Вексель за векселем так и плывут. Дурак да жулик, славный у нас хоровод.
Сашка с важностью согласился, не отходя от дверей:
— И то, на кухне больно скудно стало у них.
— Из оброчных едва сводят концы, а тут приданое выложи, эка загнул старичок, пыль-то больно любит пустить.
— Того гляди, разорит деревни вконец, вот вы бы и поговорили им об этих делах, каково мужикам?
Подумав о том, что отныне с Паскевичем дядя не пропадёт, он согласился угрюмо:
— Отчего не сказать.
Сашка оживился, поворотился уйти:
— И то, я приготовил сертук, вычистил славно, как новый совсем.
Александр покачал головой:
— Только без толку всё. Прошлый раз говорил, что у плотника Фомки сын в рекруты сдан, так Фомке не потянуть. Нет, говорит, мне дела нет, рекрут тот для царя, так чтоб двадцать пять рублёв наготове держал. Откуда же, вопрошаю, Фомка такие деньги возьмёт? А старичок-то в ответ урезонил меня: хоть роди, да подай!
Сашка сделал шаг, протянул руки, укоризненно попенял:
— Ну, вы бы поговорили ещё вдругорядь, может, и польза бы вышла какая, дядя-то ваш тож, поди, человек.
— Дёшевы нынче слова, деньги дороже куда.
— Это что говорить... Тогда б поехали в клоб, тож забава для вас.
— Что ж клуб? Старички соберутся, взовьются об высокой политике трактовать, а сойдутся непременно на том, что нового лучше бы не было ничего, а всё бы оставалось, как при отцах, оно бы спокойней, да и сытнее, что говорить.
— Старички точно, вредное завсегда говорят. Вот вам бы и урезонить, растолковать, что там и как оно должно завертеться по первейшей науке, авось...
— То-то вот и беда, что сами-то они впопыхах за куском да чинком ничему не учились. Что же я тебе за дурак перед ними бисер метать? Как ни бейся, один чёрт ни зги не поймут, пока не помрут, а помирать охота кому?
Сашка присел, покосившись, на краешек стула, руки положил на колени, в глубоком раздумье спросил:
— Тогда разве на бал, дают где-нибудь, балов полно, фрак-то я вычистил тож?
