— Эк рассмешил. Что в Петербурге за бал? Военные да чиновные, больше и нет никого. Чиновные, эти сидят по углам, тихо-тихо, как мыши. Военные же приедут, все комнаты обойдут, покрутят усы, благо есть, и тотчас уедут назад, да и как ему оставаться, сам возьми в толк: он ещё дома в три зван, оттого что жених, военные в моде, военные нынче в цене, первейшее дело, у маменек и у дочек, так везде и зовут, куда бы гораздо лучше не ездить совсем, ежели только за тем же, что пройтись да усы покрутить, вот и дядя наш тоже не промах, толк в петличках да в выпушках знает, хоть сам-то не служит давно. А не уедет, положим, более не зван никуда, вовсе дурен лицом, без состояния, корнет либо прапорщик чином, так за крепе усядется будущим старичком, за бостон, потолкует об лошадях, об переменах в форме мундира, заспорит об каждом ходе в игре, точно знаток, заорёт во всю лужёную глотку, привык, подлец, на нижних чинов реветь на плацу, не то так на ухо с соседом пошепчет, добро, что при людях, им ничего. Хозяйка тщится гостей позанять, музыканты битый час по-пустому играют, никто и не встанет: этот, вишь, не танцует, у того колено, кстати, болит, вот беда, старая пуля, француз прострелил, а всё вздор. Наконец иного загоном изловят, насилу упросят, тот выбором удостоит какую-нибудь нарумяненную счастливицу, прокружит по зале её раз-другой — глядь, и устал молодец, уж точно до ужина просидит не вставая. За ужином, сам понимаешь, ни один не устанет: наедятся, напьются да разъедутся спать. Посуди, что за охота ехать на бал?
— Оно, правду сказать, скучновато, балы нынче только в Москве.
Александр хохотнул:
— И в Москве, брат, нынче одним дуракам хорошо, Чаадаев-то прав.
Сашка напряжённо сморгнул, пораздумал, по-птичьи склонивши голову на плечо, уселся вольготней на стуле, живей говоря:
— Вам вон сколько Бог ума дал, что и не знаю. Разве к князю пойти? Князь от нас недалече, совсем за углом.
Александр потянулся, откинулся в кресле и протяжно зевнул:
— К князю бы хорошо[85], да уж больно кричит, мне, брат, нынче не до того.
— Князь оглашённый, это вы правду изволите говорить, а так ничего.
— Нет, брат, не оглашённый. Правду-то если сказать, так комедиант настоящий, доподлинный, только что пустоват, что дело, что не дело, без разбору кричит.
Сашка тряхнул волосами, обстриженными в кружок, решительно возгласил:
— Тогда одно остаётся: ступайте в театр!
Сцепив пальцы рук, Александр подложил их себе под затылок, мечтательно подхватил:
— Эх, Сашка, шельмец, разумная голова, только театр — это жизнь, а всё остальное — пустое, как говорят, вот только если бы так. Да постой! Ты куда?
Сашка отозвался от двери:
— Изволили фрак приказать.
Александр повернул к нему голову, ехидно спросил:
— Тоже вычищен и тоже готов?
У Сашки плутовски блеснули глаза.
— Как же-с, вычищен и готов, иначе нельзя-с, я же вам доложил-с.
Такое признание развеселило его:
— С каких это пор «иначе нельзя»?
Сашка не моргнул глазом, отрапортовал совершенно серьёзно, тоже не был дурак:
— Какой день пошёл.
— Да ну!
— Вот те и ну! Разве заметите вы, точно без глаз.
— Александр восчувствовал себя виноватым, заслыша ноты кровной обиды в дрогнувшем голосе Сашки, но, не желая открывать своих чувств, строгим голосом пошутил:
— Так ты завсегда объявляй, что почищен, а то у тебя на глаз никогда не видать.
— Скажете тоже. Так принести?
— Нет, погоди, на театре нынче дают всё пустое, скука одна. Катенин, выходит, и прав.
Топчась на месте, должно быть не решаясь сызнова сесть, Сашка уверенно подтвердил:
— Истинно строг человек, а уж кричит-то, кричит, князь перед ним что цыплёнок.
— Малые формы, вот, брат, беда.
— Так сами берите перо да пишите, коли беда.
Александр задумчиво переспросил, глядя на потолок:
— Писать? Однако ж об чём?
На этот раз Сашка два шага шагнул, однако ж остановился, держа руки перед собой:
— Ведь же писали. Неделя, не более, глядь — водевиль!
Александр боднул головой:
— Тоже, Сашка, пустое.
Сашка возвысил рассерженный голос:
— Напротив, ужасно даже смешно.
Александр обернулся:
— Да ты знаешь как?
Сашка замялся, опустил виновато глаза:
— Что ж, вы всё бранитесь, а придётся правду сказать, мы, бывает, тоже бываем в райке-с.
Давно зная об этих сидениях в райке, Александр только спросил, по возможности строго:
— Стало быть, точно: смешно?
— Сашка оживился, придвинулся ближе:
— Истинный крест! И дядя ваш вылитый, совершенный портрет, этот, как он, Звездов!
Александр поневоле припомнил Мольера и, ласково улыбаясь своей нежданной кухарке, серьёзно спросил:
— Ну, хорошо, коль смешно, да вопрос вот, об чём же нынче писать?
Сашка зыркнул глазами, снова присел, точно забывшись, поближе к нему, театрально двинул рукой, указывая на стол и диван:
— Да пооглядитесь-ка вы: одне комедии жа кругом, пиши да пиши, у дяди нынче завёлся генерал, зубы всё скалит, улыбается вроде, от смеху все лопнут, как есть, а вы: что писать?!
Глядя перед собой на бронзовую фигурку, танцевавшую менуэт на каминной доске, Александр задумчиво возразил:
