[§ 54] Я покинул его в 5 часов и через два часа возвратился в[477]7 7-м7, то7 есть7 через7 два7 часа7. Видев, что ночь была довольно спокойна, я пошёл к себе почти с надеждою, но, возвращаясь, нашёл иное. Арендт сказал мне решительно, что всё кончено и что ему не пережить дня. Действительно, пульс ослабел и начал упадать приметно; руки начали стыть. Он лежал с закрытыми глазами; иногда только подымая руки, чтобы взять льду и потереть им лоб[478].
[§ 55][479] (1) Ударило два часа пополудни, и в Пушкине осталось жизни на три четверти часа (2). Он открыл глаза и попросил мочёной морошки. (3) Когда её принесли, то он сказал внятно: позовите жену, пускай она меня покормит. (4) Она пришла, опустилась на колена у изголовья, поднесла ему ложечку, другую морошки, потом прижалась лицом к лицу его; (5) Пушкин погладил её по голове и сказал: «Ну, ну, ничего; слава богу; всё хорошо! поди». — (6)[480] Спокойное выражение лица его и твёрдость голоса обманули бедную жену; она вышла как[481] просиявшая от радости лицом[482]. (7) Вот увидите, — сказала она доктору Спасскому, — он будет жив, он не умрёт.
[§ 56] (1) А в эту минуту уже начался последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Вьельгорским у постели его, в головах; сбоку стоял Тургенев. (2)[483] Даль шепнул мне: отходит. (3) Но мысли его были светлы. (4) Изредка только полудремотное забытьё их отуманивало. (5) Раз он подал руку Далю и, пожимая её, проговорил: ну подымай же меня, пойдём, да выше, выше… ну, пойдём! (6) Но, очнувшись, он сказал: мне было пригрезилось, что я с тобой лечу[484] вверх по этим книгам и полкам; высоко… и голова закружилась.
[§ 57][485] Немного погодя, он опять, не раскрывая[486] глаз, стал искать Далеву руку и, потянув её, сказал: «Ну пойдём же пожалуйста да вместе». (2)[487]8 Даль, по просьбе его, взял его подмышки и приподнял повыше; (3)8 и вдруг, как будто проснувшись, он быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: кончена жизнь. (4)[488] Даль, не расслушав, отвечал: да, кончено; мы тебя положили[489], — (5)[490] «Жизнь кончена!» — повторил он внятно и положительно. (6)[491] «Тяжело дышать, давит!» — были последние слова его[492].
[§ 58] В[493]14 эту14 минуту14 я не сводил с него глаз и заметил14, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением[494]. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: что он? Кончилось, — отвечал мне Даль[495]. Так тихо, так таинственно[496] удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить великого[497] таинства смерти, которое совершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.
[§ 59] Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нём в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха, после тяжёлого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и[498] не покой! Это[499] не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это[500] не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нём развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое[501], удовольствованное[502] знание. Всматриваясь в него, мне всё хотелось у него спросить: что видишь друг? и что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое[503]9 смерть9, божественно9 тайную9, смерть9 без покрывала. Какую печать наложила[504]10 она10 на10 лицо10 его10 и как удивительно высказала на нём и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала[505] в нём и прежде[506]. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда всё земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина.
[§ 60] Опишу в немногих словах то, что было после. К счастию, я вспомнил вовремя, что надобно с него снять маску. Это было исполнено немедленно; черты его ещё не успели измениться. Конечно, того первого выражения, которое дала им смерть, в них не сохранилось; но все мы имеем отпечаток привлекательный; это не смерть, а сон[507].
[§ 61][508] Спустя 3/4 часа после кончины (во всё это время я не отходил от мёртвого, мне хотелось вглядеться в прекрасное лицо его) тело вынесли в ближнюю горницу; а я, исполняя повеление государя императора, запечатал кабинет своею печатью.
