Как только клинки скрестились, Матален, увидев, как искусно Мэн-Арди пользовался преимуществами своей защиты, не удержался и сказал:
– Меня может спасти только чудо.
Поэтому бретер ограничивался лишь тем, что держал оборону, то и дело отбивая яростные атаки молодого американца.
– Вы ранены, господин де Матален, – произнес Годфруа.
– Пустяки, какая это рана!
– Будь по-вашему, – сказал Мэн-Арди и вновь принял положение к бою.
Но едва сталь опять ударилась о сталь, противник Маталена воскликнул вновь:
– Опять ранены, господин де Матален.
И на батисте расплылось еще одно кровавое пятно. На этот раз Матален удивился. Он даже не заметил того выпада, будь он секретным или нет, которым Мэн-Арди пользовался, чтобы так уверенно и молниеносно его разить. Но больше всего его изумило то обстоятельство, что противник, который мог без труда два раза подряд проткнуть его насквозь и убить, нанес лишь две незначительные царапины.
Бой продолжался. Каждую минуту Годфруа спокойно произносил:
– Опять ранены, господин маркиз.
– Сударь, вы не устали тыкать мне в грудь, не осмеливаясь вонзить шпагу по самую гарду, и тем самым нанести серьезную рану?
– А может, убить? – спросил Годфруа.
– Может, и убить! – яростно повторил его слова бретер.
– Ну что же, сударь, нет, я не устал, – ответил ему Мэн-Арди. – Что же до того, чтобы вас убить, можете быть спокойны, вы умрете не сегодня. Я приготовил для вас более суровое наказание.
– Что вы говорите! Вы становитесь моим палачом.
– Я всего лишь поборник справедливости, и вы это прекрасно знаете, приспешник Меротт. Но кары вы заслуживаете не только за это. Ну вот, опять ранены.
– Господа, – заявил один из секундантов, – разговоры во время дуэли запрещены.
– А вот и тринадцатая царапина! – насмешливо сказал Годфруа Маталену. – Получите!
– Замолчите, господа! – вновь затянул свою песню тот же секундант маркиза.
– Сударь, я не люблю, когда меня заставляют молчать, – ответил Годфруа, не прекращая схватки. – У меня нет никакого желания убивать этого типа, чья смерть сейчас находится на острие моей шпаги, но это не мешает мне сказать ему, кто он и что собой представляет. Опять ранены, господин маркиз.
– Вы убьете меня наконец или нет? – закричал тот.
– Даже не надейтесь, – ответил Мэн-Арди. – Говорю вам, у меня для вас приготовлено более жестокое наказание. Сегодня же я хочу всего лишь нанести вам три десятка царапин, чтобы доказать, что ваша жизнь принадлежит мне, и поэтому отныне вам запрещается вызывать на дуэль кого бы то ни было, если вы, конечно же, не хотите вновь встать на моем пути.
После этих слов Годфруа стал и дальше наносить удары, довольствуясь их подсчетом.
– Двадцать шесть! – сказал он. – Мы уже у цели! Двадцать семь!
– Ах ты… – заревел Матален.
– Послушайте, маркиз, я думал, вы сильнее. Двадцать восемь.
– Убейте меня! Убейте! – кричал горемычный бретер, открывая грудь для разивших его ударов.
– Ну же, сударь, защищайтесь! Или вы у нас трус?
От этих слов кровь бросилась маркизу в лицо, он с новой силой ринулся на Годфруа, чтобы попытаться его сразить, пусть ради этого ему самому пришлось бы пасть, пронзенным насквозь.
– Двадцать девять, – флегматично обронил Мэн-Арди, – и тридцать.
– Вы закончили? – спросил Матален, сделав над собой сверхчеловеческое усилие.
– Одну минуту. Господин де Матален, выслушайте меня. Вы приводили в дрожь весь Бордо. Ни один его житель не был уверен в завтрашнем дне или гарантирован от ваших дуэлей. В этом городе вы повсюду сеяли смерть. От вашей руки пали одиннадцать достопочтенных господ. И эти ваши низкие, трусливые поступки, эти преступления не могут остаться безнаказанными.
– Неужели? – насмешливо спросил Матален.
– Да. Но в моем лице вы нашли слишком сильного противника, поэтому я вас убивать не хочу, поскольку это тоже было бы преступлением. Так что вы не умрете.
– Благодарю вас, – с улыбкой промолвил маркиз и нанес Мэн-Арди страшный удар.
Однако тот без труда его парировал и сказал:
– Вам известна история Филиппа Македонского?
Матален ничего не ответил.
– Как-то раз, во время осады некоего города, лучник выпустил в него стрелу, на которой было высечено: «В правый глаз Филиппа».
Клинок Мэн-Арди сверкнул в воздухе, Матален выронил из рук шпагу и схватился за голову.
– Ужас! Ужас! – закричал он. – Какой ужас.
– Это и есть то наказание, которое я для вас приберег, маркиз. Вы не умрете, но этот день запомните надолго.
Этих его слов Матален уже не слышал. Закрыв руками лицо, он, казалось, терпел смертную муку. Но ярость его все же была сильнее боли.
Маркиз остался без глаза.
Но вернемся к мадам де Блоссак.
Когда Филиппина узнала, что представляет собой человек, которому она чуть было не вверила свою судьбу, ее постигло жесточайшее разочарование. Она, конечно же, страдала, но в основе ее боли, какой бы острой она ни была, лежало, как совершенно верно рассудила графиня, уязвленное самолюбие.
К счастью, мадемуазель де Женуйяк была мужественной девушкой. Она нашла в себе силы противостоять горю и в итоге очень скоро загрустила.
