Весь этот период ее душевного исцеления Годфруа то и дело наносил графине визиты. Он был красив, как и старший Мэн-Арди, а в его глазах светились верность, преданность и смелость.
И каждый раз, когда Годфруа переступал порог их дома, его встречала радостными возгласами очаровательная Эрмина, полагавшая, что именно ему она обязана своим спасением. Она сломя голову неслась к нему, бросалась на шею, сжимала своими ручонками, благодарила и называла «дружочком Годфруа».
После того как ее похитили, посадили под замок и стали мучить, Эрмина стала непривычно серьезной, но при появлении Годфруа вновь превращалась в веселого, озорного ребенка.
Сам же молодой человек принимал эти знаки признательности неизменно скромно, тушевался и старательно пытался доказать, что она обязана ему ничуть не больше, чем другим.
– Ролан, Кловис и Танкред тоже принимали участие в твоем освобождении. Только вот все вместе тебя на руки они взять не могут.
В ответ Эрмина глядела на него широко распахнутыми глазами.
– Да и потом, – добавлял он, – там еще был тот высокий господин, ты его видела, Эрмина, тот самый, что упал на плиты пола…
– Он был так бледен…
– Скорее это он спас тебя, а не я.
– Я знаю, – отвечала малышка, – но также знаю и то, что ты сбежал из башни и привел своих друзей, брата и жандармов, а раз так, то ты – самый смелый.
Присутствуя при этих сценах, Филиппина не могла не замечать, насколько скромным, благородным и великодушным был молодой американец. Время от времени ей приходило на ум сравнение. Мадемуазель де Женуйяк говорила себе, что Годфруа сражался с маркизой с открытым забралом и ничего не скрывая, в то время как другой, Матален, всегда предпочитал идти извилистыми путями и действовать исподтишка – даже если предположить, что он на самом деле не был сообщником Меротт.
Тогда юная девушка впадала в задумчивость и перед ее мысленным взором с улыбкой проплывал прекрасный образ Мэн-Арди.
К тому же, опираясь на интуицию, столь присущую молодым барышням, она очень о многом догадывалась. Взгляды, которые на нее тайком бросал Годфруа, еще не приводили ее в трепет, но уже открывали некую нежную тайну, являвшуюся преддверием новой любви.
На этот раз она знала, что ни мать, ни бабушка не будут возражать против столь подходящей партии и поэтому постоянно обращалась с вопросами к своему сердцу.
Затем Филиппина постепенно стала проникаться той симпатией, которую Годфруа внушал окружающим. Когда молодой человек, которому она была очень признательна за проявляемую им скромность, смотрел на нее искренним взглядом своих больших глаз, она чувствовала, что ее охватывает сладкая нега. И когда в один прекрасный день бабушка спросила у Мэн-Арди: «Дитя мое, вы не думали о том, чтобы жениться?», Филиппина почувствовала в груди не что иное, как укол ревности.
Так продолжалось долго, месяца два-три. Пришла весна и семейство де Женуйяк уехало в загородное поместье. Годфруа стал бывать у них реже. Как-то раз Филиппина спросила у него, почему они видят его так редко, не осознавая, что тем самым призналась в своих чувствах.
Мэн-Арди покраснел и пообещал приезжать чаще.
Два дня спустя Годфруа разговаривал в гостиной с мадам де Блоссак. Эрмина, сидевшая у молодого человека на коленях, ластилась и не давала ему покоя своими милыми нежностями. Но вдруг посерьезнела и сказала:
– Я тебя так люблю, что хочу быть твоей маленькой сестренкой.
– Нет ничего проще! – ответил Годфруа.
– Как это?
– Маленькая ты моя болтушка.
Сообразив, что Годфруа уклоняется от ответа, девчушка обратилась к мадам де Блоссак:
– Бабушка, скажи, как сделать так, чтобы я стала моему дружочку Годфруа сестренкой?
Графиня уже собралась было ответить, но тут в гостиную, с букетом полевых цветов в руках, вошла ее вторая внучка.
– Спроси лучше у Филиппины, – с улыбкой сказала Сара.
– Эрмина! Эрмина! – в страхе воскликнул Годфруа. – Иди сюда, я тебе сам все скажу.
– Ну уж нет! – возразила девчушка. – Пусть говорит Филиппина, так бабушка велела.
– Что ты хочешь знать, прелестная малышка? – спросила старшая сестра.
– Как сделать так, чтобы я стала сестренкой Годфруа?
Услышав этот вопрос, Филиппина залилась румянцем и уронила букет, упавший к ее ногам. Мэн-Арди вскочил и шагнул к ней, будто чтобы выслушать вынесенный ему приговор, но девушка в замешательстве не проронила ни звука.
– Для этого, – ответила мадам де Женуйяк, только что переступившая порог и слышавшая вопрос младшей дочери, – нужно, чтобы Годфруа стал мужем Филиппины.
– Да? Всего-то? – сказала Эрмина.
Затем подошла к Мэн-Арди, встала на цыпочки и спросила:
– Ты хочешь на ней жениться? Говори!
Вместо ответа молодой человек схватил ее, поднял и с силой прижал к груди. Мадам де Блоссак, сидя в своем большом кресле, улыбалась. Филиппина трепетала, но в то же время лучилась от счастья, видя, с какой нежностью Годфруа поцеловал Эрмину.
Когда девчушку вновь поставили на пол, она подбежала к сестре, взяла ее за руку и заявила:
– На! Раз ты хочешь на ней жениться, я тебе ее отдаю.
