К этим выражениям, довольно хлестким, каждый добавлял свою реплику. Многие в толпе стали поднимать головы.
У самого Интендантства, на углу площади Канон в тесный кружок сбились горожане, взбудораженные больше других. В основном это были портовые рабочие: докеры, возчики и те, кто зарабатывал на жизнь разгрузкой судов.
Почти все они не сводили глаз с высокой юной девушки лет двадцати – двадцати пяти, одетой по моде торговок того времени.
Создавалось такое впечатление, что они ждали от нее какого-то приказа или сигнала.
Сама же она стояла, прислонившись спиной к двери магазина, и, казалось, тоже чего-то ожидала.
Неожиданно со стороны площади Дофин донесся какой-то шум – крики, вопли, возгласы.
– Вот он! Вот он! – взметнулась в воздух тысяча голосов.
Вскоре и в самом деле все услышали размеренный шаг конвоя, сопровождавшего приговоренного к месту казни.
Шум становился все ближе и ближе. Глухой гул вскоре перерос в неистовый рокот, и понять, что происходило, пока кортеж двигался к Интендантству, было почти невозможно.
В те времена смертные казни по приговору военного трибунала проводились с тожественностью и помпой, о которых сегодня ни у кого нет ни малейшего представления.
Во главе процессии шли барабанщики, время от времени гулко стучавшие в свои обтянутые материей инструменты.
Они двигались медленно, будто стараясь оттянуть роковой момент и не желая заставлять приговоренного слишком быстро встретить свою смерть.
За ними следовала расстрельная команда. Последним шел приговоренный – в сопровождении священника.
Достойный прелат пылко утешал вверенного его заботам кающегося грешника, но чувствовалось, что ему и самому была невыносима эта казнь, которой было суждено свершиться у него на глазах.
Лицо его покрывала смертельная бледность и силы, казалось, были готовы вот-вот его покинуть.
Прелат выглядел так, будто это его сегодня обрекли на смерть, и в какой-то момент Жан-Мари был даже вынужден его поддержать.
Этот Жан-Мари был рослым, крепким, идеально сложенным малым – одним словом, образцом гренадера. Очаровательные, лихо закрученные пшеничные усы на его белокожем лице придавали молодому человеку вид самого отчаянного на всем белом свете смельчака.
Он оглядывал толпу и время от времени улыбался. Народ, со своей стороны, восхищался им, в его адрес со всех сторон сыпались возгласы горького сожаления и боли.
На углу Интендантства, дойдя до улицы Канон, Жан-Мари посмотрел в ту сторону, где стояла уже виденная нами молодая девушка. Затем воздел глаза к небу, безнадежно махнул рукой, выражая безропотную покорность судьбе, и вытянул губы, будто посылая тайком обожаемой женщине воздушный поцелуй.
Высокая красавица поднесла к губам руку и вернула ему его. Причем ее поцелуй достиг цели – Жан-Мари застыл на месте, будто не в состоянии вынести счастья, за которое ему сегодня предстояло умереть.
В этот момент молодой солдат показался собравшимся таким красивым, что в толпе повсеместно поднялись крики неподдельного отчаяния.
– И такой человек сейчас умрет! – произнесла маленькая гризетка лишенным всякой надежды голосом.
– Это убийство! – раздавались на разные лады голоса.
Взбудораженная сверх всякой меры толпа была готова в любой момент наброситься на солдат конвоя и сорвать на них зло за то, что должно было вскоре произойти.
Тут произошло событие совсем иного характера. Перед солдатами выстроились шеренгой простые горожанки, облачившиеся в свои лучшие платья. Процессия была вынуждена остановиться.
Затем многие простолюдинки встали на колени и закричали.
– Пощадите! Пощадите! Пощадите его!
После чего стали тянуть руки к солдатам, которые и так уже были доведены до крайности.
И со всех сторон послышался тот же самый крик, распространившийся в толпе со скоростью зажженной пороховой дорожки:
– Пощадите! Пощадите! Пощадите его!
Солдаты были совершенно сбиты с толку. По всему чувствовалось, что их захлестнули бурные эмоции. Эти крики боли, эти призывы к милосердию, на которое они не имели никакого права и которые сами они, конечно же, даровали бы, порождали в их душах непередаваемое волнение. Не один старый ворчун почувствовал, что по щеке его покатилась слеза. А сержант воскликнул:
– Гром и молния! Как по мне, так лучше пять сражений, чем эта тяжкая обязанность.
Офицер, командовавший конвоем, тоже был потрясен до глубины души. Перед лицом этих недалеких женщин, по всей видимости, полагавших, что от него зависит жизнь Жана-Мари, он дрогнул и замер в нерешительности.
Первым, к кому вернулось хладнокровие, был унтер-офицер, исполнявший обязанности дежурного.
– На нас возложена тяжелая, мучительная обязанность, – сказал он. – Но мы должны выполнить свой долг.
– Несомненно, – ответил офицер.
Он подошел к толпе, преграждавшей путь, и сказал:
– Наивные, добрые люди, мы не можем пойти навстречу вашим пожеланиям. Солдат подчиняется приказу и не вправе его обсуждать. Выполнить вашу просьбу – означает проявлять слабость. Так что пропустите нас.
– Нет! Нет! – закричал народ, чувствуя, что сердце капитана дрогнуло и стало обливаться кровью.
