– Что ж, я отдаю своим людям приказ разворачиваться и возвращаться в казармы.
Вдруг в ночи раздался какой-то шум, будто кто-то полз в траве. Этот необычный звук сопровождался хрипом.
– Что за чертовщина? – спросил Жак, склоняясь к земле.
– Аджюдан! – послышался слабый голос. – Аджюдан!
– В чем дело? – спросил тот.
Слова его прозвучали неуверенно, ведь в этот поздний ночной час, во тьме, окружающей наших трех персонажей, голос, донесшийся до его слуха, прозвучал поистине пугающе.
Остальные жандармы стояли в сорока шагах в стороне.
– Аджюдан, – произнес голос, – наклонитесь.
– Зачем?
– Иначе вы меня не услышите. Я ранен.
– Ранен?
– Да. И, по всей видимости, вот-вот умру.
– Эге! – воскликнул Жак. – Это же наш бедолага Жозеф. Он взывает к жалости. Надо же, у него хватило мужества приползти аж сюда.
– Когда опасность миновала, ты становишься болтлив, – ответил ему Жозеф.
– Аджюдан, выслушайте Жозефа, он хочет что-то сказать.
Унтер-офицер нагнулся и стал внимательно слушать.
– Эти два человека – предатели, – произнес Жозеф, обращаясь к нему, – они отпустили беглеца.
– Да? Вы в этом уверены?
– Да. Но в первую очередь его спас вот этот! – добавил Жозеф, показывая на Жака.
– Значит, ты все видел? – спросил Латур.
– Да.
– И слышал все, что здесь было сказано?
– Нет.
– Тогда какого черта понапрасну воздух колыхать?
– Я думаю, вы сговорились с мясниками.
– Не обращайте внимания, аджюдан, этот человек бредит. Это ему бульдог искусал все ляжки и вырвал клок из живота.
– Нет-нет, с головой у меня полный порядок, – более твердым голосом сказал Жозеф.
– Как бы там ни было, – проворчал жандарм, – вы, должно быть, большая каналья.
– Но почему? – изумился полицейский, который, подобно многим коллегам, нашел в этой работе свое призвание и, не имея понятия о том, что такое долг, даже не понимал, сколь омерзительно его поведение.
– Почему? – переспросил аджюдан. – Если вы нуждаетесь в объяснениях, то я лишь напрасно потеряю время.
– Но вы арестуете этих двух полицейских?
– Я?
– Да, вы. Говорю же вам, они пособники бандитов.
– Э-э-э… – озадаченно протянул аджюдан, державшийся за свое место и по опыту знавший, что в те времена донос полицейского агента обладал особым весом в глазах чиновников, ответственных за принятие решений.
– Мой дорогой Жозеф, – сказал Жак, – по-моему, ты пошел по ложному пути.
– Аджюдан, арестуйте этих людей.
Жозеф был фанатично предан полиции и, как видим, даже перед лицом смерти продолжал делать свое дело.
Аджюдана охватил страх. Он выхватил из ножен саблю.
– Именем короля! Вы арестованы! – крикнул он Латуру и Жаку.
– Вы совершаете глупость, – сказал ему Жак.
– Лучше я совершу глупость, чем дам себя покусать этой ядовитой гадюке, – ответил унтер-офицер, показывая на Жозефа.
И жандармы, по приказу своего командира, окружили двух полицейских, не оказавших никакого сопротивления.
Жак лишь склонился над Жозефом и тихо сказал:
– Друг мой, если тебе суждено выжить, ты будешь горько сожалеть о только что совершенном поступке. Как бы там ни было, прошу тебя, запомни этот день, 23 июля 1825 года. Он принесет тебе несчастье.
Через несколько часов после описанных нами событий в дом приходского священника Бегля постучали два человека.
Один из них был небольшого роста, однорукий и кривой на один глаз. На нем был довольно элегантный наряд, длинные вьющиеся волосы на голове полностью закрывали уши и шею.
Второй был верзила атлетического телосложения, с презрением относившийся к такому дару, как ум, а если нужно было что-нибудь сказать, полностью полагался на своего маленького товарища.
– Господин кюре дома? – спросил однорукий у старой служанки, которая открыла им дверь.
– Да, сударь, но в столь поздний час…
– В столь поздний час он, по всей видимости, уже спит.
– Разумеется.
– Ну что же, в таком случае мы подождем когда он встанет и оденется.
– Вы хотите, чтобы я его разбудила?
– Почему бы и нет? – спросил однорукий.
– Но ведь кюре – человек уже не молодой, к тому же он очень устал.
– Скажите, что обездоленные нуждаются в его всемилостивом благословении.
– Ну конечно! – воскликнула старуха. – Если я так скажу, он обязательно к вам выйдет.
– Дочь моя, – сказал верзила, сопровождавший невысокого кудряша, – делайте что вам говорят.
– Но…
– Не бойтесь, вашего кюре никто не съест.
– Только этого еще не хватало.
– Ступайте, ступайте, мы торопимся. К тому же это вопрос жизни и смерти.
– Если это вопрос жизни и смерти, господа, – произнес почтенного вида старик, подходя к двум визитерам, – то я не имею никакого права заставлять вас ждать.
– Вы кюре Бегля, сударь? – спросил однорукий.
– Совершенно верно.
– Господин де Табана?
– Да.
– Сударь, мы хотели бы поговорить с вами наедине.
– Я полностью в вашем распоряжении, – сказал священник, знаком приглашая собеседников следовать за ним.
Господин де Табана служил Господу верой и правдой, за все время революционных потрясений ни разу не выезжал из Франции, но и от протестов против новой власти тоже воздерживался.
В эпоху Великого Террора он был еще молод, им двигала пылкая вера, поэтому он наотрез отказался уезжать в эмиграцию.
