Когда Годфруа явился к баронессе де Мальвирад, его тут же провели в уже известную нам гостиную, где пожилая дама, облачившись в красный шитый золотом пеньюар, оказала ему самый теплый прием.
Но Годфруа оставался серьезен и невозмутим.
– Мадам, – вдруг сказал он, – мы одни?
– А почему вы спрашиваете, дитя мое?
– Потому что я намереваюсь поведать вам о вещах, предназначенных исключительно для ваших ушей, и если…
– Нет, друг мой, нас никто не подслушивает, это исключено. Но о чем вы хотите мне рассказать с таким торжественным видом? Стойте! Держу пари, что я догадалась.
– Не думаю, госпожа баронесса.
– Вы немного напроказничали, деньги, которые дал вам папочка, закончились…
– Нет, мадам, дело не в этом, – ответил Мэн-Арди тоном более важным и торжественным, чем когда-либо.
– Значит, в деле замешана любовь?
– Опять не угадали, мадам.
– В таком случае, друг мой, говорите, я вас слушаю.
Годфруа подошел к приотворенной двери, захлопнул ее и запер на засов.
Увидев это, Меротт вздрогнула и спросила себя, уж не дошел ли этот Мэн-Арди в своей дерзости до того, чтобы покончить с ней одним ударом.
Но тот вернулся, придвинул стул ближе к ее шезлонгу и спокойно сел рядом. Меротт, несмотря на грозившую, как ей казалось, опасность, не двинулась с места.
– Госпожа баронесса, – в упор сказал он ей резким, недвусмысленным, но в то же время сдержанным тоном, – вы окажете мне огромную честь, если поверите, что я, в силу своей сообразительности, давно догадался, что вы вынашиваете планы мести или расплаты.
При этих словах мнимая баронесса де Мальвирад окинула Годфруа проницательным взглядом и голосом, явно не вязавшимся с ее словами, сказала:
– Дитя мое, какой дьявол мог внушить вам эту безумную мысль. Какая месть? Какая расплата?
– Мадам, я не тешу себя надеждой, что вы с первого раза откроете мне свою тайну. Но если я требую от вас откровенности, то только потому, что мне есть что предложить взамен.
– Вы определенно сошли с ума, господин де Мэн-Арди.
– Дослушайте меня до конца, – продолжал Годфруа, совершенно не смущаясь и сохраняя всю свою уверенность. – Я знаю достаточно, чтобы утверждать, что господин де Матален в этом деле выступает вашим пособником и сообщником.
– Пособник, сообщник… Неучтивые слова, которых я не понимаю, хотя и вижу, что они содержат в себе все признаки неуважения к моей персоне.
– Господин де Матален, – невозмутимо продолжал Годфруа, – ни на что не годный глупец, не обладающий ни смелостью, ни ловкостью, ни хладнокровием.
– Продолжайте, друг мой, – подбодрила его Меротт, – меня чрезвычайно веселят ваши темные истории.
«Вот оно! – подумал Мэн-Арди. – Она хочет прознать, как много мне известно. Неужели мой план сработал?»
И вслух продолжил:
– В течение сорока восьми часов я обязуюсь опорочить и смертельно ранить вашего Маталена.
– Моего Маталена! – повторила баронесса и разразилась хохотом. – Постойте! Это, случаем, не тщедушный герой той замечательной сцены, которая разыгралась у мадам Федье? Это и есть «мой Матален»? Вы просто прелесть, продолжайте.
– Мадам, вы, по всей видимости, считаете, что я богат и приехал во Францию вести праздное существование молодого повесы. Но это не так. Денег нам с братом и друзьями, при нашем образе жизни, хватит на год. За это время нам надо разбогатеть либо посредством брака, либо иным способом.
Меротт больше не говорила ни слова, глядя на Годфруа своими безжалостными глазами. На губах ее блуждала улыбка.
– Одним словом, госпожа баронесса, мы пребываем в поиске счастья и не страшимся никаких трудностей, – продолжал он. – Сначала мы примкнули к мадам де Блоссак, потому что у нее есть дочь и две внучки, на которых можно жениться. Но если нам встретится что-нибудь получше…
– Друг мой, какой милый вы мне рассказываете роман.
– Это не роман, я пришел с предложением занять место Маталена и избавить вас от врагов.
– Вы не шутите? – спросила Меротт, подумав, что столь решительные молодые люди тоже могли бы сослужить ей хорошую службу, как и Матален.
В то же время она была слишком осторожна и поэтому опасалась подвоха.
Ответ Годфруа на ее вопрос «Вы не шутите?» прозвучал на удивление искренне:
– Я более чем серьезен.
Тогда баронесса, приняв решение, всецело сообразующееся с благоразумием, встала с шезлонга, с величественным, царским видом, и испепелила Годфруа своим жутким взглядом, который, признаем сразу, поверг его в робость.
– Послушайте, сударь! – сказала она. – Вы принимаете меня за цыганку, за какую-то бандершу, да еще имеете наглость мне об этом говорить? Так знайте, вы предложили баронессе де Мальвирад гнусную, постыдную сделку!
– Баронессе, которой никогда не существовало.
– Знаете, сударь, стоит мне позвать слуг и вам не поздоровится.
– Вряд ли вам стоит так кичиться своими слугами, мадам.
– Убирайтесь! Я поставлю мадам де Блоссак в известность о том, что вы охотитесь за самыми богатыми вдовушками из числа французской знати.
Годфруа встал.
