Горбовский проверил, может ли он завести корабль и хорошо ли помнит, в каком порядке запускаются системы на старте. Все он помнил, профессиональная память отмирает последней, не понимал только, куда и зачем лететь. У него адски заболела голова, это была боль вроде той, с какой отдирают бинт с подсохшей раны. Пошатываясь, он пошел спать, то есть смотреть непостижимые сны о детстве, каком-то чужом, загнанном и затравленном детстве, — которые ему теперь показывали. 20.
Встреча с детьми Радуги, прибывшими навестить родителей в преддверии их полного исцеления и скорого возвращения, была устроена в актовом зале школы, где они когда-то с таким энтузиазмом готовили свои капустники.
Дети страстно рвались к родителям, но в последний момент заробели. Перед самой отправкой двое отказались, сославшись на головокружение. Никто не неволил. Бог весть, чего они боялись: увидеть увечья? Может быть, их терзало чувство вины — ложной, разумеется? В общем, они прибыли на «Тариэле», который, надеялись, вернет Горбовскому душевное равновесие. Они знали, конечно, что на Радуге все в снегу, но скрыть ужаса не смогли, и даже не в снеге было дело: покидали они хоть и обреченную, но цветущую планету, со степями и океанами, с прекрасно функционирующей земной жизнью, биостанциями и детским театром, оранжереями и лучшими лабораториями, а встречали их пустые здания, уцелевшие со странной избирательностью. Все, что касалось науки, было начисто стерто с лица земли, кое-где торчали обломки стен; все, что касалось развлечений, частично обрушилось, но частично устояло; все, что касалось управления и администрации, было невредимо, но вид имело озлобленный и сиротливый.
Конвоировавший их на Радугу психолог Аль-Гатуни услышал, как один сильно похудевший и повзрослевший мальчик прошептал, прильнув к иллюминатору: мерзость, мерзость. Почему именно эти слова? Вероятно, ему вспомнилось древнее выражение «мерзость запустения», но все было не так уж запущено, просто очень жалко. Их поместили в аэробус и прямо с главной площади отправили в Детское, где ждали родители. Родители даром времени не теряли, изготовили гигантский плакат «Дети — наше будущее!» и разрисовали стены кривыми идиотскими зайцами. Мельников, который считал себя организатором всего этого и втайне гордился, сказал: чем хуже, тем лучше. В конце концов им не нужны эти рисунки, им нужна наша любовь. Сам он никого не ждал, на Земле у него была внучка, которую, слава Богу, на Радугу никогда не возили. Он был из тех стихийных общественников, что стараются за других.
Дети увидели покореженного железного верблюда на игровой площадке, и многие зарыдали: верблюда-то за что? Рыдания, как всегда в детском коллективе, стали передаваться эпидемически, и Аль-Гатуни вынужден был оглушительно заорать петухом гимн научной молодежи, чтобы истерический плач перешел в такой же истерический гогот.
Когда дети вошли под грохот спешно включенной «Алохи» — так на Радуге встречали и провожали гостей из Мирового совета, — никто из родителей не шелохнулся. Вероятно, они не верили глазам. Биолог Лашкина — она была на Радуге, в общем, маргинальным специалистом, планировала изучать воздействие нуль-Т на организм, но изучать пока было некого, — страшно побледнев, встала и прищурилась, вглядываясь в лица прибывших.
Ее дочь, та самая девушка в белых спортивных брюках, неуверенно шагнула ей навстречу и робко сказала:
— Мама, мы…
— Что вы сделали?! — тонко заорала Лашкина. — Кого вы привезли?
Родители беспокойно зашевелились.
— Что такое? — спросил Мельников.
— Кого они привезли? Где наши дети? — повторяла Лашкина, царапая себе щеки.
— Вот ваша дочь, — неуверенно сказал Аль-Гатуни.
— Это не мой ребенок! — кричала Лашкина. — Вы подменили мне ребенка! Они все погибли, никто не долетел! Где мой ребенок?!
Родители вставали и пытались подойти к детям, но их удерживал то ли страх, то ли уважение к КОМКОНу. Они привыкли уже действовать по сигналу, а сигнала не было. Саблин наблюдал.
Лашкина подскочила к Аль-Гатуни, несколько раз ударила его в могучую неуязвимую грудь и, бешено визжа, выбежала на холод.
— Вы нас простите, — сказал физик Баткин, чьи близнецы переминались в дверях. — Мы вас очень ждали. Очень волновались, — и хрипло закашлялся, словно залаял.
— Да не очень и ждали, — сказала вдруг техник Семенова, ответственная за стерильность оборудования, не ученая, а обслуга Радуги, вечно ворчавшая на физиков, что разводят срач. Если б никто не работал, то и срача не было, и мир пришел бы к идеальному, с точки зрения Семеновой, состоянию. У Семеновой не было детей, и она действительно никого не ждала. Все на нее обернулись, и она поняла, что пришел ее час. Дальнейшее она говорила, подбоченясь. Горбовский, который сидел в углу и старался стать невидимым, впервые увидел на практике, что значит подбочениться: прежде он встречал этот жест только в книгах, даже в кино его никогда не снимали.
— Не очень и ждали! — повторила Семенова. — Нигде не рады предателям.
