Кафе находилось на причале, с которого открывался вид на безмятежную речную гавань, окаймленную на горизонте молочной полосой тумана. Внутри дощатого павильона, похожего на разноцветные дома-склады в Норвегии, пахло жареной рыбой. Пластиковые столы навевали мысль о дешевой забегаловке, однако цены в пересчете на рубли оказались почти ресторанными. В меню, написанном мелом на черной доске, значились сплошь морепродукты, половину названий я даже не знала. Чтобы не ломать голову, заказала «фиш-энд-чипс» и, произнеся знакомое по книгам туманно-альбионовское название, вновь ощутила себя за границей. Рассчитавшись скользкой клеенчатой купюрой, села у окна. Вдоль бетонного причала дремали на привязи катера и яхты, ухоженные, с броскими названиями на свежепокрашенных бортах. Кто владел ими – миллионеры, рыбаки с мозолистыми руками? Я стала украдкой рассматривать окружающих, пытаясь угадать, местные они или туристы. Лица были в основном европейские, женщины почти все без макияжа и одеты очень просто, по-спортивному. Волосатый детина с татуировкой во всё предплечье читал газету, рядом сидела семья с младенцем в коляске. Чуть поодаль сплетничали старушки с непокрытыми головами – одна кипенно-белая, другая лиловая, как репейник. Никто из них не смущался соседством, все выглядели по-курортному расслабленными, и яхты за окном дорисовывали иллюзию.
Огромная порция жареной картошки со вкусным рыбным филе в кляре согрела меня и отогнала сонливость. Я вышла из кафе и побрела вдоль набережной, то и дело сверяясь с картой. Изображенные на ней кривые отрезки, белые по серому фону, разворачивались трехмерной моделью и обрастали деталями: краснобокий корабль у пристани, какие-то длинные ангары. За ними темнели голые кроны могучих платанов – зябко сцепляясь ветвями, они отделяли от реки небольшую улицу с брусчатой мостовой. Тихо журчал фонтан у подножия мраморной глыбы, увенчанной моделью Земли и планет; бронзовые корабли плыли меж бетонных берегов, и нездешний ветер надувал их паруса. Мама бы сказала, что это судьба подает мне знаки. А я просто ощутила себя дома и улыбнулась, как давнему знакомому, Абелю Тасману – ведь это он, с мушкетерской бородкой, склонил голову над глобусом. В одной из моих любимых книжек был его портрет, да и куда денешься от Тасмана, если с детства восхищался мужеством первооткрывателей и дрожал от восторга при виде старинных карт.
Напротив коричнево-серых платанов, с другой стороны улицы, росли такие же по цвету дома – каменные, очень старые на вид, с английскими окнами в частых переплетах. Они жались друг к другу плотно, без проулков, и их разновысокий ряд напоминал не то крепость, не то тюрьму. При этом место выглядело оживленным: на стенах пестрели яркие вывески, тротуар был заставлен столиками, а два ряда машин, припаркованных вдоль улицы, не оставляли сомнений в популярности ресторанов и лавок. Эта оживленность (казалось мне после двух бессонных ночей) шизофренически спорила с угрюмой аутентичностью стен. Работая в Москве, я видела только два вида исторических фасадов. Те, что покрепче, густо штукатурились, как лицо японской гейши, и красились в жизнерадостные цвета – розовый и желтый, чтобы фасад улыбался младенчески, беззубо. Тогда он был достоин поддерживать золоченую вывеску банка или ювелирного салона. Внутри же всё сносилось подчистую, до последней балки. Это называлось «фасадизм» – маска старины, охраняемой государством. Но такие здания считались везунчиками: остальные просто сносились, чтобы дать место молодой поросли. «Реставрация обошлась бы дороже», – говорили мне. Я знаю: так было со станцией «Мир». Проверенный способ.
Часы на почтамте пробили двенадцать, и я заторопилась обратно в гостиницу. Получила ключ, заплатила маленькой двухдолларовой монеткой за место у компьютера и написала маме письмо – по-английски, чтобы не мучаться с корявым транслитом. Отцу я обещала позвонить, как только разберусь с телефонными карточками. Со стопкой постельного белья и полотенец в руках, я поднялась на второй этаж. Дверь женского дортуара была не заперта. Просторная комната, залитая светом из больших сводчатых окон, пахла цветочным дезодорантом; с улицы доносился прерывистый гул машин. Три двухъярусных кровати с одинаковыми синими матрасами пустовали, лишь одна, у правой стены, была застелена и внизу, и вверху.
– Привет, – сказала девушка, сидевшая на корточках возле огромного рюкзака.
