Она вдруг остро ощутила, как соскучилась по тем временам, когда они с Ясей бродили по московским бульварам, шурша опавшей листвой, и покупали возле ГУМа вкуснейший пломбир в вафельных стаканчиках. Сейчас такого, наверное, уже не продают. Но музеи – они ведь остались такими же, какими она их любила: пряничный терем Исторического, где Ясю было не оттащить от старинного глобуса, в полтора ее роста высотой; Третьяковка, набитая, как шкатулка, русскими сказками; и, конечно, Пушкинский, куда Зоя бегала на свидания с итальянцами в годы своего короткого, но счастливого студенчества. Боттичелли, Больтраффио, Санти – как давно она их не навещала! Пожалуй, с этого и надо начать.
После ноябрьских праздников выпал снег – чистый, торжественный, не успевший еще надоесть за долгую зиму. Он валил с самого утра, и когда они добрались наконец до музея, вековые ели у крыльца стояли белые, как на новогодней открытке. С афиши, растянутой между колоннами, смотрел нарумяненный галантный господин в пепельных локонах и шейном платке, намотанном туго, будто бинт. Под портретом кудрявилось название выставки: «Европейская живопись эпохи Просвещения».
– Рановато им еще, – шепнула Зоя в Витино ухо, зардевшись при мысли о чувственных красавицах Фрагонара и Буше. – Пойдем лучше на постоянную экспозицию.
Стоя в очереди к кассе, она все-таки взглянула из любопытства на стойку с каталогами выставки. Картина, помещенная на обложку, была ей незнакома. Сквозь темный лес гуськом пробирались путники – мужчины в длиннополых камзолах и женщины в дорожных плащах. Впереди шел юноша с факелом в высоко поднятой руке. На голове его лихо сидела треуголка, тонкая кисть в белоснежной манжете балетным жестом указывала вперед, и в глазах остальных светилась надежда. Лишь двое детей, замыкавших группу, не смотрели на предводителя. Увлеченные не то игрой, не то ссорой, они отстали от матери – всего на несколько шагов, хотя черная тень, резко отделявшая их от процессии, намекала на то, что опасность близка. Корявые сучья за их спинами сплетались, напоминая то чей-то бородавчатый нос с оттопыренной нижней губой, то когтистую лапу. А может, Зое всё это померещилось – она не успела рассмотреть: очередь уже подошла.
– Есть места на обзорную экскурсию, – сказала кассирша. – Начало через полчаса. Будете брать?
– Нет, спасибо, – ответила Зоя и добавила про себя: «Уж экскурсию я и сама могу провести, не хуже других».
Воодушевленная этой мыслью, она повела своих питомцев по залам – от Древнего Египта к Шлиману и античности, будто листая, главу за главой, огромный том по истории искусств. Она старалась не спешить, не сыпать лишними именами и датами, которые и сама не всегда помнила с точностью до года. Пусть постоят у сфинкса, похожего на молодого калмыка с улыбкой Моны Лизы; полюбуются на золотые украшения троянских цариц. Она сама, когда была моложе, надолго застывала у каждой витрины, и в голове рождались истории – про волооких фаюмских мальчиков в погребальных венках, про безымянных натурщиц, увековеченных в мраморных Венерах. Эти истории она потом рассказывала Ясе, и музейные экспонаты превращались в сказочных героев, родных и понятных, как Чебурашка и Винни-Пух. Смогут ли нынешние дети так же их полюбить? Зоя украдкой наблюдала за братом и сестрой, и сердце ее наполнялось надеждой, когда они хоть на миг задерживались у картины или статуэтки.
В греческом дворике, высоком и светлом, как зимний сад, детям понравилось больше, чем в залах. Искусно вылепленные боги и богини в тяжелых складчатых хитонах, должно быть, казались им окаменевшими великанами. А возле портика с кариатидами произошло то, чего Зоя так долго ждала.
– А им не тяжело? – подала голос Леночка; она стояла запрокинув голову, и трудно было понять, к кому она обращается. Но Зоя втайне надеялась, что вопрос адресован ей.
– Конечно, тяжело, – встрял Максим. – Вон, им даже руки отрубили, чтобы не могли эту крышу сбросить.
– Уродины, – заключила девочка, имея в виду не то безрукость, не то отбитые носы.
