Неспособность открыто говорить о неприятных вещах, должно быть, зашита у местных на генетическом уровне. Наша последняя встреча с Люком закончилась мирной беседой о предстоящем концерте, которую он, очевидно, затеял лишь затем, чтобы смягчить впечатление от своих слов. Я, в свою очередь, не стала возвращаться к теме и успокаивать его фальшивыми обещаниями. Но, приехав на съемку в середине апреля, я почувствовала себя так, словно нарушаю уговор. От расчищенного участка, где в прошлый раз стоял экскаватор, доносилось рычание электродрелей и пахло свежими опилками. Я отъехала подальше, чтобы рабочие, облепившие хлипкий деревянный каркас, не начали на меня глазеть. Запарковалась наискосок от дома с трещиной, в тени высокого глухого забора. За ним, судя по звукам, находился не то детский сад, не то большой семейный двор с качелями или батутом. Малышня радостно взвизгивала, чей-то мячик звонко отскакивал от стены. «Смотри!» – воскликнул кто-то постарше, когда мой змей, поймав поток, взлетел над домами. Голос был девчачий, и мне отчего-то представились невозможные тут, в этом времени и месте, штопаные колготки, платьице из байки и газовые ленты в косичках. Девочке за оградой было, наверное, столько же лет, сколько мне, когда я впервые взяла в руки леер. Знала бы я тогда, что можно и вправду уцепиться за него и улететь на другой конец света.
Сзади стукнула калитка, и женский голос сказал: «Простите», – таким тоном, что я инстинктивно прикрыла ладонью камеру, висящую на уровне моей груди.
– Могу я узнать, чем вы занимаетесь?
Женщина была похожа на Дженни – главным образом, неуловимостью возраста и тем пренебрежением к внешнему виду, которое я нередко замечала в австралийках. Спутанные волосы, загорелая до красноты грудь в вырезе футболки, дряблая кожа на веснушчатых руках. Выслушав мою традиционную басню, она вскинула выгоревшие брови:
– Вам нужна карта района? Могу дать, у меня есть одна.
В ее голосе не было издевки – скорее грубоватое дружелюбие. Но глаза, молодые и быстрые, как шарики ртути, смотрели настороженно.
– Мы составляем карту распределения эрозионной угрозы в городе. Это совсем новый проект.
– И у вас есть разрешение на съемку?
– Разрешение требуется только для пилотируемых аппаратов. Для остальных оно не предусмотрено законом.
– Значит, любой может вот так подвесить камеру на змей и фотографировать что хочет? Чужие дворы, чужих детей?
– Теоретически да. Но я не собираюсь ничего такого снимать. Да и камера будет слишком высоко, чтобы можно было разобрать детали. Вы же представляете себе, в каком машстабе делаются карты районов?
– Почему же вы не снимаете, к примеру, с вертолета?
– Потому что это дорого. Мы разрабатываем новые технологии, проще и дешевле.
На ее лице мелькнула тень сомнения. Когда живешь в мире, где лампочки меняют дипломированные электрики, а туристы ставят палатки лишь в специально отведенных местах, поневоле научишься признавать чужой авторитет; и все же ее тревожило то, что я делаю. Высокая стена, ограждающая ее дворик от посторонних глаз, вдруг перестала быть надежной. Я могла представить себе это чувство, которое было сродни иррациональной боязни лазеров у Дженни. Нужно было придумать что-то посерьезней, чем пустые утешения, чтобы она действительно поняла.
– А это не ваши столбы тут везде понатыканы?
Не успела я ответить, как мимо нас с рычанием пронеслась машина и, резко затормозив, встала у обочины. Хрустнул ручной тормоз, дверца распахнулась – кому-то не терпелось выбраться наружу. Я не сразу сообразила, откуда мне знаком этот угрюмый бородач в спортивных очках от солнца. Но когда он раскрыл рот, я вспомнила.
– Я вас предупреждал! Даю вам пять минут и звоню в полицию.
Он подошел к нам почти вплотную и встал подбоченившись – слишком старый для рок-н-ролла, но еще способный попортить мне кровь. Даже не глядя на мою собеседницу, можно было ощутить ее напряжение, смешанное с ликованием: «Ага! Тут дело нечисто».
– Звоните. Проект согласован с Министерством ресурсов, так что полиция ничего мне не сможет сделать.
– Вот куда наши налоги уходят, – ядовито отпарировал он, ничуть не смутившись. – Государство тратит деньги на ерунду, а мы должны терпеть.
– Разве вас финансирует не университет? – вмешалась женщина.
– Частично да, но деньги там все равно небольшие. В этом и суть: сделать дешевый проект, который может принести большую пользу. В том числе и вам, – Я посмотрела на рокера в упор. – У вас, например, на стене дома трещина. Не помните, когда она появилась?
– Вас это не касается, – он ткнул в меня пальцем.
– А что такого может быть в трещине?..
Она спросила неспроста – я видела это по ее глазам. Быть может, этот высокий забор тоже что-то скрывает? Я помедлила, подбирая слова. Эрозия, нестабильность – люди всегда прибегали к эвфемизмам, боясь разбудить злую силу. Правда, в моем случае она исходила не от того объекта, чье истинное имя я старалась не называть.
