Я обрадовалась бы еще больше, смотайся аспирант по-быстрому это проверять, чтобы я могла спуститься вниз за оставшиеся две минуты и пятьдесят семь секунд. Когда тишина стала неловкой, я указала на лестницу:
– Я скоро вернусь. Мне просто нужно, э-э…
– Ой! – Он снова покраснел, и я была счастлива позволить ему прийти к любым выводам, удержавшим его от дальнейших расспросов. – Тогда я буду в…
Он бочком попятился в обратную сторону.
– Чудненько.
Как только Локти отвернулся, я поспешила вниз, сжимая в руке разорванную карточку. Добравшись до первого этажа, сунула обрывки в карман и, как будто только что не неслась сломя голову, спокойно вошла в галерею, посвященную Египту. У меня даже осталась одна свободная минутка…
…И никакого уединения. В галерее было полно народу. Не в том смысле, что ступить некуда, но многовато для нашей затеи. Вероятно, проходила какая-то экскурсия или учебное занятие, поскольку у саркофага о чем-то распинался доцент, и, по всей видимости, дальше никто двигаться не собирался.
Что бы там Карсон ни задумал, это должно было случиться в следующие двадцать секунд. И кроме как громко заорать «Пожар!», больше вариантов выпроводить группу я не видела. Мумия в саркофаге, может, и спит вечным сном, но вот у гида будет что сказать, и немало, если я перешагну через низко висящий бархатный шнур и положу ручонки на царя Тута.
Я все еще скрипела мозгами, когда внезапно потух свет, и галерея погрузилась в непроглядный «мать-моя-женщина-я-в-темноте-с-мумией» мрак.
– Никому не двигаться, – велел доцент. – Мы не хотим, чтобы в темноте вы что-нибудь снесли.
Ага, как же. Слабые фантомные следы на стоявших в ящиках экспонатах размечали для меня комнату, пока я бежала в другой ее конец к величественному часовому. Но я забыла об оцеплении высотой по щиколотку и, запнувшись, с жутким грохотом снесла медные столбики. Я завалилась лицом вниз и только по счастливой случайности не вписалась головой в базальтовый постамент.
– Я сказал не двигаться! – выкрикнул доцент.
– Я в порядке! – заорала я в ответ, боясь, что кто-нибудь решит проверить мое самочувствие. Но порядком тут и не пахло. Мне нужно было добраться до статуи до того, как включат освещение.
Камень под моими руками оказался холодным, а высеченные иероглифы под пальцами – шероховатыми. Я воззвала к прошлому, не настолько далекому с его художниками и резцами, но лет на сотню назад. В экстрасенсорном эквиваленте – все равно что с крыши крикнуть.
Тишина.
Ничего, кроме приближавшихся шагов и подпрыгивающих зайчиков света от фонариков.
Надежда рухнула под сокрушительным весом неудачи, я уронила голову и растеклась лужицей на полу. Что теперь? Единственное, что я умею, – разговаривать с мертвыми. Если это не сработало, то какой от меня прок Алексис?
Оставалась наводка, которую я отправила по е-мейлу Тейлору. Майкл Джонсон. И факт, что Алексис бывала с ним в музее. И подсказка в виде ушастой карточки. И статуя шакала в музее Сент-Луиса. И флешка, которую мы так и не разблокировали.
Все эти вещи ждали, когда я поднимусь с пола.
А еще – пара поношенных кожаных ботинок прямо перед моим носом. Запылившихся от песка ботинок, которые я прекрасно видела в непроглядном «что-ж-я-такое-вызвала» мраке.
– Вызывала? – спросила нависшая надо мной тень.
Проследив взглядом вверх по сапогам, бриджам для верховой езды, очень большой куртке и шарфу, я обнаружила, что призрак, иронично вскинув рыжую бровь, смотрит на меня в ответ.
Мда, не такой мне виделась встреча с кумиром. Я вскочила на ноги, но, так и не выпутавшись из шнура, только шума наделала.
– Не двигайся! – крикнул экскурсовод, и из темноты донесся еще чей-то голос:
– Мы сейчас. Оставайтесь на месте, пока не включится свет.
– Кто ты? – спросила тетя Айви.
Она выглядела совсем как на семейной фотографии: под тридцать, очень самоуверенная и даже близко не настолько удивленная, как следовало бы. Заметив мои рыжие волосы, тетя внесла поправку в свой вопрос:
– Или лучше спросить, какой сейчас год? И где мы?
Неудивительно, что пришлось приложить столько усилий, чтобы ее призвать. Должно быть, след почти исчез. Что вполне объяснимо: Гуднайт, если не захочет, не станет после смерти нигде слоняться.
–
