Они зашли в дом, где Смирнов-старший сделал фирменный омлет с кукурузой. Он затруднялся сказать, откуда знал такой рецепт, но каждый раз предполагал, что попробовал впервые это блюдо где-то в Америке. В молодости он часто путешествовал, в том числе по работе, будучи профессором в области лингвистики, специализируясь на древних языках, таких как шумерский, арамейский, ассирийский, и части других восточных. Его неоднократно приглашали известные мировые институты для чтения лекций, и Пётр Иванович объездил почти всю Европу, Америку и Азию.
— Над чем сейчас работаешь? — спросил профессор племянника, отпив кофе из большой чашки.
— Да пока собираю материал. Есть пара сюжетов, которые можно развернуть, но плана новой книги ещё нет.
— Ну молодец, молодец. Ждём новый бестселлер, — улыбнулся Пётр Иванович.
— Я вот думаю, может быть, здесь ремонт сделать?
— Дачи?
— Да. Либо дом перестроить, либо просто внутри всё переделать. Продавать не хочу, приезжать сюда приятно. Может быть, я бы писал здесь.
— Хорошая идея.
— Сделать тут посовременнее, понимаешь?
— Да, да. Согласен.
— Я хотел как раз сегодня документы на дом найти, чтобы они у меня были.
— Посмотри на втором этаже в спальне, думаю, всё там.
— Во сколько домой поедем?
— Ну давай ты найдёшь документы, и к обеду вернёмся в город.
— Хорошо.
Мужчины закончили завтрак, и Филипп поднялся наверх, где находились спальни: бывшая родительская и две гостевые. Вещей в доме осталось уже не много. Каждый год, что писатель сюда приезжал в день годовщины, он разбирался, что-то выкидывал, что-то складывал в коробки на чердак. Документы, конечно же, он не выбросил — и примерно предполагал, где их искать. Однако, проверив все места, где они могли быть, Филипп ничего не нашёл. Посмотрев везде в доме, единственным вариантом оставался чердак. Возможно, когда-то он сам мог туда сложить бумаги, думая, что они не пригодятся.
Лестница, ведущая под крышу, была деревянная, узкая и без перил. Поднявшись по ней, писатель оказался в большом помещении, метров двадцать пять, заполненном коробками и старой мебелью, которая там хранилась ещё при жизни родителей. Из небольшого круглого окна под самой крышей тянулись лучи солнца, высвечивая на досках серебристую паутину.
Проверив всё, что находилось в зоне видимости и что Филипп сам сгружал на чердак, он начал искать в глубине, где под толстым слоем пыли у стен стояли ящики с посудой и детскими вещами, пакеты с одеждой. Рядом виднелись стопки журналов и газет, перевязанные верёвкой. Всё это Филипп не просматривал раньше, так как на чердак поднимался исключительно, чтобы убрать вещи из комнат внизу.
Открыв ящики, он обнаружил книги, вырезки из газет и какие-то счета, их надо было давно сжечь. Мешки с одеждой он смотреть не стал. Пройдясь по чердаку, протискиваясь между сломанными стульями и подвесными полками, он заметил у стены ещё коробку, заклеенную скотчем. Она стояла в углу, за длинными досками.
Филипп, дотянувшись до коробки, вытащил её и выдвинул на свет, чтобы рассмотреть содержимое. Оторвав скотч и открыв, он обнаружил внутри альбомы с фотографиями и отдельную стопку снимков. Сев поудобнее на пол, писатель начал рассматривать.
В альбоме оказались детские фотокарточки отца и его родителей, дедушки и бабушки Филиппа. Кроме них на снимках были ещё люди, но кто они, писатель не имел понятия. Возможно, какие-то родственники. Все фото чёрно-белые, а судя по стилю одежды и обстановке, на фоне которой запечатлены люди, снимки сделаны в период после Великой Отечественной войны.
Закончив с альбомами, писатель перешёл к просмотру отдельно лежащих снимков. Они уже были цветными. Филипп увидел молодых родителей где-то на отдыхе у моря, фото совсем ещё молодой матери с друзьями и отца, на паре карточек даже промелькнул юный Пётр Иванович.
Вытащив все снимки, на дне коробки он заметил папку в мягкой обложке. Такие раньше часто использовали в государственных учреждениях для представления докладов начальству. Открыв её, писатель увидел несколько листов бумаги, исписанных почерком матери. Читать Филипп не стал, но при пролистывании на пол из папки выпала фотография: женщина в возрасте со светлыми вьющимися волосами и немолодой широкоплечий мужчина. На снимке они сидели рядом на фоне деревенских домов.
Писатель посмотрел обратную сторону фото, где прочёл: «Даурия, май, две тысячи четырнадцатый год, мы с Мироном».
На фото была мать Филиппа, Софья Сергеевна. Судя по дате, снимок сделан за месяц до её смерти. Но кто такой Мирон и что за Даурия, писатель не знал.
Саблин с шумом распахнул дверь кабинета, резко и быстро заходя внутрь. За ним вошли Максимова и Синицын. На лицах всех троих читались напряжение и озабоченность.
— Так, давайте, начинайте по очереди, но чётко, по существу. Мне через час надо быть у Ильича, поэтому нужны факты, но без особых деталей. Их обсудим позже, — майор положил телефон и сигареты на стол и подошёл к флипчарту, беря фломастер и рисуя две новые колонки.
— Саш, давай ты первый, — сказал он, глядя на лейтенанта.
