– Вообще-то я паршивый музыкант, а это гитара моего отца. Он пытался научить меня, когда я был в средней школе, но у меня совсем нет музыкального слуха. Так что вся надежда на Пита, хотя сейчас отец слишком занят, чтобы учить его.
– А я всегда мечтала научиться играть на пианино, но у меня не хватало времени на музыкальную школу.
– А на гитаре ты умеешь играть?
– Нет, – ты ставишь инструмент на место. – Пожалуй, стоит признать, что я абсолютно бездарна.
Я с усмешкой кошусь на тебя.
– Нет, правда, – тоже улыбаясь, говоришь ты, а потом уже серьёзно добавляешь: – Я люблю читать, я ценю силу слова. Мне нравится музыка. Видя красивую картину или скульптуру, я понимаю, что моя душа каким-то образом отзывается на эту красоту. И знаешь, мне так много хочется выразить, но у меня нет таланта, чтобы это сделать. Мои чувства больше меня самой, но я не способна превратить их в нечто восхитительное. Я могу только созерцать. Это очень печально…
– Созерцание – тоже талант, – уже тише добавляю я. Ты это никак не комментируешь.
Повисает небольшая пауза, которую, к моему удивлению, снова прерываешь ты:
– Твоё зеркало…
– Что с ним? – отзываюсь я нехотя, так как знаю, что ты имеешь в виду.
– Оно стоит лицом к стене.
– С недавних пор мне не нравится на себя смотреть.
И действительно, моё зеркало стоит так уже довольно давно, примерно с той ночи, когда я спал, накрывшись с головой, когда понял, что ты никогда не посмотришь на меня так, как я на тебя.
– Почему?
– Как ты, вероятно, заметила, я не самый красивый парень на планете. Не то чтобы это была такая большая проблема, но иногда это меня всё же несколько расстраивает.
Ты пожимаешь плечами.
– Не знаю. Как по мне, ты симпатичный.
Я смотрю на тебя, мысленно прося не издеваться надо мной. Но ты, кажется, говоришь серьёзно.
– Не смотри на меня так, Арго. Я не слишком хороша в утешении.
– Мне не нужно утешение.
– Но ты же вроде как жалуешься.
– Да нет же. Это ты спросила о зеркале.
– И правда, – ты хмыкаешь, – но знаешь, это всё бесполезно. Тебе нужно поменьше думать о том, что о тебе думают другие люди. Потому что, как бы ты ни выглядел, всё равно не сможешь всем нравиться. Люди всегда будут чем-то недовольны. Такова человеческая природа. Но это их проблемы. Не твои. Просто смирись с тем фактом, что ты не самый красивый, не самый умный, не самый-самый, но и чёрт с этим.
– Дело в том, что я не хочу нравиться всем… я хочу нравиться тебе.
– Может, сначала мы немного не с того начали, и порой я тебя подкалывала. Но на самом деле ты мне нравишься, – признаёшься ты просто, будто это ничего не значит.
Я качаю головой. Это не то, что я хочу услышать. Ты говоришь это таким тоном, словно признаёшься в том, что любишь мороженое.
– В таком случае не отталкивай меня.
Ты молчишь, не в силах мне что-либо пообещать.
– Флоренс…
– Я не знаю, поймёшь ли ты, но у меня огромные проблемы с доверием, – ты тяжело вздыхаешь. Признаваться даже в этом тебе невероятно трудно. – Можешь не верить, но я открывалась людям достаточно долго. Я напризнавалась. И я не знаю, смогу ли снова отрыться кому-то, потому что, когда меня предавали, было слишком больно. Чересчур. Я не хочу чувствовать это снова. Я боюсь, что если это опять случится, то я больше не переживу.
– Ты даёшь окружающим мудрые советы. Так почему себе не можешь? Никто не хочет испытывать боль. Все боятся, но такова жизнь. Счастья не бывает без боли.
Ты горько усмехаешься, по-доброму глядя на меня.
– Я надеюсь, что я правильно сейчас что-то сказал, – неловко бурчу я. Философия не мой конек.
– Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе чуть больше, чем остальным, – обещаешь ты, отчего у меня становится необъяснимо тепло на душе.
– Но не сегодня.
– Нет.
– Но согласиться быть моим другом ты можешь уже сейчас. Тебе всё равно нужно жить здесь почти год. Проживи его со мной. А потом, если ты так же будешь хотеть от меня избавиться, я тебя оставлю. Клянусь. Наступит весна, придёт твое письмо из Гарварда, и если ничто в тебе не дрогнет, и ты захочешь уехать и больше никогда меня не видеть – я отпущу тебя. Я не скажу тебе ни слова. Я позволю тебе оставить меня.
Говорю и сам в это не верю. Ведь я знаю, что моё сердце разорвётся от боли, если ты так просто покинешь меня.
– Соглашайся, Вёрстайл. В этом нет ничего страшного. Я просто буду твоим другом. Я хороший друг?
– Пожалуй… – непонятно соглашаешься ты.
Ты мешкаешь, потому что ты умная и знаешь, что я не хочу быть только другом.
– Хорошо, – киваешь ты осторожно, – но только другом, Сид. Слышишь? – ты грозишь мне пальцем. – Если полезешь целоваться, то я тебя ударю. И больно. Понял?
Я киваю и улыбаюсь.
– Если я это сделаю, можешь расцарапать мне глаза, – говорю я, празднуя свою первую большую победу. А в глубине душе надеюсь, что когда-нибудь ты поцелуешь меня первой.
На большой перемене мы не идём в столовую, где придётся расстаться, ведь она делится на мужской и женский залы. Мы устраиваемся прямо на полу у шкафчиков, напротив кабинета литературы.
– Как думаешь, кто будет Гамлетом? – интересуешься ты, пытаясь доесть один несчастный сэндвич.
