Это непростой вопрос – можно легко наговорить лишнего. Я хочу помочь людям сделать следующий шаг и ненавязчиво предостеречь их от заглядывания за его пределы. В первой моей книге был короткий диалог между мной и Майей (архитектором иллюзии, не собакой). Я заметил, как она красива; она спросила, предпочёл бы я другое её лицо, а я сказал, что все хороши. Этот игривый диалог скрывает за собой весь ужас, зло и страдания в мире – другое лицо Майи. Я пробуждён
Да, мы едем помянуть добрым словом Брэтт, но это не наш контекст. Мой контекст – эта книга, а контекст Лизы похож на контекст не умеющего ходить младенца – начать двигаться и взаимодействовать с миром, выяснить, где она, как всё работает, и как она в это вписывается.
В биосферах, где нет ветра, деревья становятся слабыми, так как им не с чем бороться. Тогда генерируется искусственный ветер, чтобы деревья могли развить силу, но не из жестокости, не для того, чтобы над ними измываться. Если ветра не будет, дерево испортится.
— Я видел по телевизору маленькую девочку, – рассказывал я Лизе, когда мы брели по лесной велосипедной дорожке немного позже. – С ней произошла жуткая трагедия. Она оказалась запертой в горящей машине, и получила больше повреждений, чем, казалось бы, может выдержать тело. Ей сделали множество операций, но она осталась практически полностью обезображенной. И вот, во время интервью, она смотрит на обрубки, которые когда-то были её пальцами, и произносит: «Раньше я плакала, если сломается ноготь».
Через секунду Лиза ответила тихим шёпотом:
— Боже мой, это так ужасно.
— Разве? – ответил я. – Я думал, это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо слышал. Какая поэма может с этим сравниться? Какое искусство? Фотографии войны и бедствий это единственное из того, что я знаю, что ближе всего к этому, но они не сравнятся с образом реальной живой девочки, когда-то милой школьницы, полной надежд и мечтаний, а теперь настолько физически уничтоженной, насколько это вообще возможно, которая, глядя на свои исковерканные руки, говорит, «Раньше я плакала, если сломается ноготь».
— У вас очень своеобразные представления о красоте, – сказала она угрюмо. – Бедная девочка. Бедная её семья.
— Для меня это всё не про девочку, это про меня, про жизнь, про бытие. Это то, где мы находимся, и таковы правила. Тот труп, которому делают У-образный надрез на столе из нержавеющей стали завтра утром, — это я. Та женщина, падающая из Всемирного Торгового Центра, — это вы. Та сгоревшая девочка — это Мэгги.
Лиза остановилась и повернула лицо ко мне. Я тоже остановился. Она смотрела на меня ровным немигающим взглядом, который трудно было прочитать, но мне не нужно было его читать. Следующие свои слова я произнёс медленно и чётко.
— Вы знаете, где вы?
Ничего.
— Mires. Abrase los ojos[23].
— Джед...
— Вы знаете, что это за место?
— Пожалуйста, не надо, Джед, – сказала она. – Я знаю, вы пытаетесь мне как-то помочь, но сегодня такой прекрасный вечер. Не могли бы мы просто расслабиться и насладиться им?
Слишком? Я толкаю Лизу слишком сильно? Я мог бы пойти в библиотеку или в книжный магазин и заполнить коробки книгами с секций поэзии, религии, духовности, самопомощи и философии, написанными людьми, которые прошли также далеко, как Лиза, и остановились на этом – людьми, которые подверглись трансформации смерти-перерождения, но остались с закрытыми глазами в воображаемой реальности, вместо того, чтобы открыть глаза новому миру, в который они вышли. Я не мог подумать, что такое возможно, но вижу это всё время. Кажется, что если мы начали двигаться, то будем продолжать двигаться, но в реальности всё по-другому. Такую же ярую непреклонность оставаться вросшими корнями на месте, которую мы демонстрируем, находясь в утробе, мы продолжаем демонстрировать и после выхода из неё. Если метафоры привести в соответствие друг с другом и регистрировать доступные наблюдению случаи, то можно
обнаружить промежуточную стадию между двумя мирами, некий сорт гипнагогического, очистительного состояния, в котором человек, покинув утробу, всё ещё зовёт её домом, когда, войдя в мир, он ещё не открыл глаза.
