— Мне кажется, человек не может заставить своё прошлое просто так уйти, будто его и не было, – сказала она, продолжая наш последний разговор, – как будто оно не было его частью.
Прибыли наши напитки, и мы сделали заказ.
— Не нужно заставлять прошлое уходить, – сказал я ей, – оно просто растворяется, как когда просыпаешься утром, мир сна, в который ты только что был погружён, постепенно исчезает и забывается. Когда это случается, ты знаешь об этом непосредственно, видишь это сам, без посредства людей или процессов. Весь остаток своей жизни вы будете считать того человека, которым вы были, и практически всех остальных, недоразвитыми и дефективными существами.
— Недоразвитыми и дефективными, – повторила она с неприязнью.
— Недоразвитыми, как ребёнок по отношению к взрослому, а дефективными, потому что застой в развитии — это ненормально. Что ещё можно сказать о создании, которое выросло и развилось в физического взрослого, никогда не выходя из утробы?
Она выразила отвращение.
— Какая гадость, – сказала она.
— Вот ещё что должно измениться, – сказал я, – это эгоистическая потребность судить, сортировать, навешивать на всё ярлыки. Она исчезнет, когда отделённость уступит дорогу тому, что есть. Это гораздо более расслабленный, требующий меньше внимания взгляд.
— Разве не для этого предназначен интеллект? – спросила она. – Судить? Взвешивать? Определять ценность и смысл? Я что, должна отказаться от своей способности к различению? Мне это не кажется правильным.
— То, что вы называете интеллектом, — это интеллект крысы в лабиринте, интеллект шимпанзе, складывающего друг на друга блоки, чтобы достать банан. Когда вы увидите реальный интеллект в работе во всём и всегда, вы больше никогда не будете думать о нём в человеческих терминах. Мышление, как инструмент навигации и понимания, — это ещё одна ненужная вещь, которая отбрасывается и забывается. Все наши мнения — это просто мини-убеждения, мусор, который мы повсюду таскаем за собой ценой своих жизненных сил. Склонность судить о вещах как о плохих или хороших, правильных или неправильных и так далее, просто отпадает сама собой, и энергия высвобождается. Уже скоро вы начнёте находить все мнения и убеждения довольно вредными, и естественным образом будете сторониться их источника, который есть эго.
— Не могу себе это представить, – сказала она, отхлебнув чая, пока я ковырялся в салате «Цезарь» в поисках признаков Цезаря. Салат-латук возвышался айсбергом, вокруг плавали клинообразные помидоры, оранжевый сыр в загадочном соусе из банки; единственным ингредиентом, гармонирующим с тарелкой, были тугие на зуб гренки.
— Похоже, вы судите свой салат, – заметила она с кислой миной. – Разве вы не удовлетворены тем, какой он есть?
Я рассмеялся.
— У меня есть личные предпочтения, вещи, которые мне нравятся и не нравятся. Никто не говорит о том, что нужно действовать определённым образом, или пытаться подстроиться под какие-то предвзятые мнения о том, каким ты должен быть. Это ловушка, и очень эффективная, судя по количеству человек, находящихся в ней.
— Не заметила, что вы попадаетесь во много ловушек, — сказала она. — Мы говорим не обо мне, — сказал я.
Она тяжело вздохнула.
— Зачем мы об этом говорим, можно спросить?
— Потому что я хочу причинить вам неудобство, — сказал я. — Хочу разозлить и досадить вам.
— У вас это получается.
— В каком контексте происходит этот разговор?
— То есть?
— Что мы делаем? – спросил я. — Что вы делаете?
— Я везу вас, чтобы вы могли произнести хвалебную речь Брэтт, я думала.
— Нет. Мой контекст — это книга. Я пишу книгу. Какой ваш контекст?
Она покачала головой.
— Не знаю. Пожалуй, я об этом не думала.
— Вам не нужно думать, – сказал я, – вам нужно только посмотреть.
Мы съели невдохновенную еду, и они унесли тарелки. Развернув стулья в направлении обзора, мы потягивали чай со льдом. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила снова.
— Я не знаю, как
