Вернувшись с успехом и радостный, он рассказал ей, что и он видел во сне любимого и чтимого им о. Серафима, который сказал ему: «выздоровеешь и испытание выдержишь».
По свидетельству послушницы Гоглачовой, «одна знаменитая госпожа» приехала в Саров и, увидя изображение о. Серафима, залилась слезами и рассказала о себе следующее.
У нее в горле был нарыв; голос пропал, вода проходила только каплями. Однажды ночью она сидела в постели, обложенная подушками; служившие ей уснули. В комнате светила лампа и лампада у икон. Вдруг неожиданно вошел старец с открытой головой, в белом балахончике, с медным крестом на груди. Он благословил больную и сказал ей: «простая и добросердечная!» и вышел. В ту же минуту больная громко воскликнула: «старец Божий, скажи еще что- нибудь!» Этот голос разбудил ее прислугу, и та спрашивала ее, с кем она говорила.
По выздоровлении ей принесли изображение о. Серафима, и в нем она узнала своего исцелителя, а в Сарове – ее поразило, что и одеяние его было то же, в каком старец явился ей.
В 1865 году в доме г-жи Бар…, пред Рождеством, раздавали, по обычаю, пособия нуждающимся.
Вошел отдельно старичок, седой, согбенный, и, помолясь, говорит: мир дому сему и благословение». Раздатчица спросила его: «ты за подаянием?»
– Нет, не за тем.
– Что ж тебе? Бери, если надо.
– Нет, мне ничего не надо, а только видеть вашу хозяйку и сказать ей два слова.
– Хозяйки нет дома. Что передать – скажи нам.
– Нет, мне надо самому.
Одна из прислуги шепнула другой: «что ему тут – пусть идет – может, бродяга какой».
Старичок сказал: «когда будет хозяйка, я зайду, я скоро зайду», и вышел.
Раздатчица видела плохую обувь старичка и раскаялась, на нее напало какое-то смущение. Она выбежала на крыльцо, во и там, и дольше никого не было: он точно исчез. От хозяйки это скрыли, а подозрительной служанке во сне кто-то сказал: «ты напрасно говорила: у вас был не бродяга, а великий старец Божий».
На следующее утро г-же Бар… по почте пришла посылка. Это оказалось изображение чтимого в доме старца о. Серафима – кормящим медведя.
Велико было изумление всех: когда те, кто говорили со старичком бедным, Узнали его в изображении о. Серафима. (Извлеч. в сокращ. из кн. «Русские подвижники XIX в.», ч. II).
Плотских страстей, плотской борьбы, нечистых помыслов не знал Петр (мирское имя его) вовсе. И тот путь, царский, которым шел подвижник, привел его к великим духовным дарам.
По пострижении, 20 сентября 1824 года, в монашество, с именем Пафнутия, он увеличил труды. В келье его было лишь Распятие, икона Пресвятой Богородицы, деревянная голая скамья, столик, фонарь и деревянная чашка. Ночью, кроме молитв, переписывал он святоотеческие книги. Благодатные ведения посещали часто избранника Божия, укрепляя его. Время совершения литургии он удостоился чудного озарения, в котором ему открылось таинство спасения.
Пред рукоположением во священство ему представилось в сновидении, что неведомый ему Архиерей в алтаре Великой церкви подает ему с престола евангелие, окруженное неизреченным сиянием, и на ответ его, что он не дерзает, Жена, стоящая одесную Архиерея, в царском одеянии, говорить: «возьми, Пафнутий, Я поручаюсь за тебя».
Вскоре отец, Пафнутий был назначен духовником лавры. Познание падшей, оскверненной человеческой природы погружало его в великую скорбь, сокрушало до изнеможения. «Бедные, бедные люди, – говорил он, – если б они знали, какие блага они меняют на смрад греховный», и эту склонность ко греху приписывал врагу спасения.
В 1838 году о. Пафнутий подал прошение о принятии схимы, и в сомнении, разрешат ли ему в столь не старые годы (ему было 48 лет), был подкреплен явлением святителя Парфения. Вскоре митрополит киевский Филарет сам облек его в схиму и нарек Парфением. И с еще большею силою предался схимиик молитве, которая вросла в сердце и действовала даже во сне. Он видел однажды и таком сне свое сердце, объятое пламенем. Его молитвенное правило состояло из чтения утром, в полдень и вечером по одному евангелисту, совершение ежедневно пиния всей псалтири, молитв утренних и вечерних, акафиста Спасителю, Божией Матери, поклонения страстям Христовым, песни «Богородице Дево, радуйся», которую он произносил триста раз.
