Дума о Кремле полностью

Обычно мы не знаем имен мастеров. История не только сохранила имя родоначальника русских оружейников, но до нас дошли сведения о разнообразных обстоятельствах его жизни. Давыдов прослыл таким искусником, что его посылали за море, он ездил в Царьград — редчайшая честь для муромского кузница! За полвека, проведенные в Оружейной, он обучил множество мастеров. Хранится челобитная Никиты Давыдова, донесшая до нас красоту и силу старинной русской речи: «В нонешнем… (1648) судом божием сына моего Любимка не стало, а ныне государь есть у меня богом данный мне сыничка, купленный татарчонок Мишка. Купил я холоп твой его Мишку на Дону маленька в те поры как был на Вашей государевой службе в Царьграде и привез к Москве и крестил и научил его своему рукоделию…» И далее Никита просит царя определить Мишку на Любимкино место. Что и говорить, документ огромной силы — за строками челобитной судьба человека и мастера.

Примечательный отзвук эпохи Смуты — сабли народных героев, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, чья рать в свое время двинулась от берегов Волги, от Костромы и Ярославля освобождать Москву. Проста сабля Кузьмы Минина, как прост был посадский человек, бросивший некогда в Нижнем Новгороде всенародный клич освобождения. Если в былые годы Москва не раз грудью вставала на защиту Нижнего и других понизовских земель, то теперь Волга протянула руку помощи Москве. На сабельном лезвии — зазубрины: не раз Кузьма Захарович с этой вот, теперь недвижно дремлющей саблей бросался в горячие схватки. Желтые пятна на белой рукоятке тоже следы времени. Существует предание, что Минин подарил саблю Троице-Сергиеву монастырю, сыгравшему героическую роль в ту пору, на память о событиях, которые не должны забываться. Холоден персидский булат сабли Дмитрия Пожарского, тоже зазубренной, с серебряной рукоятью, слегка поврежденной, — оружие не пребывало в праздности.

Самая и всесветно знаменитая регалия Оружейной палаты — шапка Мономаха, коронационный венец, которым венчались на царство великие московские князья и цари. Она сама по себе — памятник русской истории. О ней, золотой, убранной драгоценными камнями и жемчугом, отороченной собольим мехом, вспоминает в пушкинской трагедии Борис Годунов, восклицая в сердцах; «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» Мало кто видел этот головной убор, но знали о нем все, ибо он символизировал власть. История его окутана легендами, преданиями и сказаниями. По существовавшей молве, венец из Византии к Киев прислал император Константин своему внуку Владимиру Мономаху как символ власти. Этот сюжет изображен был в резных клеймах «царского места» в Успенском соборе Московского Кремля, на так называемом Мономаховом троне.

Когда глядишь на холодный свет, излучаемый камнями венца, невольно думаешь о честолюбцах, домогавшихся шапки, обладавшей свойством вести к погибели тех, кто протягивал к ней руки. Теперь, рассматривая венец, воспринимаешь его скорее через художественное стекло старой книжности. Москва со времен Василия III увлекалась «Сказанием о князьях Владимирских», где рассказывалось о походе Владимира Мономаха во Фракию, о том, как попали в Киев ожерелья-бармы, золотая цепь и шапка, принадлежавшая некогда римским кесарям. Можно представить, как давила она голову Бориса Годунова, решившегося ради нее на «углицкое дело»; она привела к погибели сына Бориса Федора и сделала несчастной его дочь Ксению. «Сказание» не было просто красочным преданием. Оно открывало «перед московскими князьями заманчивую даль, на горизонте которой рисовалось блестящее марево всемирной власти; в шапке Мономаха и в «крабице», из которой «Август кесарь веселящеся», им виделся символический залог будущего необъятного величия Москвы». Отсюда был один шаг до мысли о том, что Москва — это третий Рим. Ведь пал Древний Рим, был осужден за грехи и также пал «второй Рим» — Константинополь, а мировым городом должна была, согласно средневековому воззрению, стать Москва. Жизнь оказалась куда сложнее, но давние слова нельзя не вспомнить, рассматривая знаменитую шапку.

Впрочем, нас ждут другие старые вещи.