— Не надо меня провожать, — раздраженно сказал иннеркрайт, когда командующий уже не должен был их слышать. И уже мягче. — Иди, лучше, генераторами займись.
— Почему не надо? — капитан был прямой и острый как лазерный бур.
Энрихе остановился, заставил себя посмотреть хаго в глаза и сказать простое, то, что тот поймёт:
— Я хочу побыть один.
Капитан кивнул.
— Но только попробуй смыться не попрощавшись.
— Хорошо, — выдавил улыбку иннеркрайт.
Он знал, что это будет трудно, но он попрощается с хаго. Попрощается после всего, что сейчас сделает. И, может быть, даже скажет ему, что именно сделал. Чтобы разочарование наступило сразу, а не позднее.
Хаго — они такие. Они не прощают поступков, продиктованных законами неволи.
В далёких горах Истока, там, где вечный холод и никогда не приходит лето, так называют охотников на гакхи, свирепых хищников с двумя рядами острых зубов. Только хаго может один на один со снегом годами смотреть в глаза белой бездне и смеяться чему-то своему.
В мире людей хаго иногда беспомощны и задают смешные вопросы, но и чёрная бездна боится охотников на гакхи. Ведь бездна — это всегда бездна.
Энрихе свернул в сторону карцера, спросил у проходившего мимо дежурного про алайцев. Тот вызвался проводить, видимо все необходимые распоряжения Келли отдал, и все были в курсе.
Иннеркрайт вошёл в довольно просторное и хорошо обставленное для карцера помещение. Двое алайцев встали ему навстречу.
— Счастлив освободить вас обоих, — с улыбкой сообщил иннеркрайт.
Алайцы верят, что смерть — это и есть настоящая жизнь. Хорошая вера для тех, кто воюет. Ведь война день за днем приближает таких "верующих" к жизни…
Энрихе очень устал, но только его воля могла "раскрыть" бойцов, дать силу словам поглотить сознание. Он положил алайцам руки на плечи и со словами: "Дети мои, вы — свободны" — вынул их жизни из паутины. Всё.
Тридцать секунд и два бездыханных тела повалились на пластиковый пол.
Иннеркрайт, тяжело дыша, опустился на чьё-то спальное место. На душе было омерзительно. Паклай не раз и не два закрывал его на Плайте собственным телом, да и второй боец себя не жалел. Он привык к их тонкогубым зеленоватым лицам, к резким всплескам эмоций, даже к странному, раздражающему запаху. Их кровь смешалась тогда, во время сумасшедшего старта с Плайты, и значит, он только что убил почти кровных братьев. Заблудших, порочных, но важно ли это после пережитого вместе?
Энрихе выждал положенное время, убедился, что алайцы мертвы, вышел в коридор и, кивнув охраннику, отправился собирать вещи. На лице его не отражалось ничего, кроме усталости.
Когда-то домов камня было девять. Они символизировали девять энергий этого мира, девять его цветов.
Дома Аметиста и Сапфира, ныне процветающие. Дома Оникса и Ильмариина, зелёного камня, добываемого на Итрее, планете четырёх солнц, ныне отодвинутые более сильными, но сохранившие чистоту крови Истока. Дом Обсидиана, остатки которого смешались с живущими на Гране. Дома Белого Нефрита и Блезиара, угасающие и разъедаемые внутренними противоречиями, склоками и генетическими болезнями. Дом Нарьяграат — Темного королевского граната, эрцоги которого склонны считать себя единственными наследниками императорской крови. Дом Кешлы — разбитого, проклятого камня. Мёртвый дом.
Энрихе сам не понимал, отчего всплыла в его памяти эта генеалогия, и почему генеологическое древо заслонило вдруг лицо Агескела Эйвори, сродного брата эрцога дома Нарьяграат. Ублюдка, вечно кривящего губы и возникающего в родовом зале Алдиваара как тень между вековых колонн из тэрранских склитов.
Тэрра была искусственной и искуснейше воссозданной копией некогда утерянной Земли. Геологи и инженеры спланировали её до мелочей по старинным картам. На ней было пять континентов, названных в честь земных — Акрика, Америа, Эвроза, Азиа и Арктида. Родовое поместье дома Нарьяграат было, как и на Земле, расположено на самом благоприятном по климату континенте — Арктиде. Вечнозеленые леса, шипение гейзеров, воздух, пьянящий и влажный. И черные глаза Хелеки Эславэ… Здесь, на Тэрре, он впервые увидел её. Сердце опять проснулось. Как некстати.
И тут же кто-то выразил желание войти.
Оказалось, медик. Хаго явился спустя пару минут после него, едва разошлись. Сейчас начнётся…
Энрихе не собирался объяснять своё поведение, но хоть что-то говорить всё же придётся… Или — просто промолчать?
Они встретились глазами. У капитана были зелёные с золотыми искрами глаза. Энрихе показалось вдруг, что зелень в них та же, что и на лицах убитых алайцев. "Все мы смертны, и так будет со всеми", написано в родовом зале на Тэрре, в доме Нарьяграат, кровавых эрцогов, наследников утраченной императорской крови…
И тогда Энрихе вспомнил, ГДЕ он видел выгравированный на "Каменном вороне" девиз — "И так будет!" Это и был девиз дома Нарьяграат. В старой, позабытой уже огласовке.
Перед глазами иннеркрайта вспыхнула молния, он покачнулся…
— Вот псих, — сказал, подхватывая его, капитан. — Сразу надо было тебя изолировать. Мне ещё в коридоре твоя морда лица не понравилась.
