В кабинете подполковника ещё горели свечи. Оставшись в одиночестве, он расстегнул свой сюртук, который начинал давить в области талии, расстегнул туго затянутую манишку и неторопливо писал письмо на высокое имя с просьбой об отставке. Отхлебнул чай из когда-то белоснежной, а ныне больше напоминавшей цветом старый зуб кружки, любовно погладил её по тонкому краю. Женин подарок, как не беречь. Столько лет она вместе с ним по гарнизонам да по крепостям мается. Ничего, скоро уже. Уедут они в Костромскую губернию, заведут сад, большой, с выложенными светлыми камнями узкими тропками, с полными тяжёлых и зрелых плодов ветвями, как она хотела. Сынки приедут. Двое их всего осталось, надо уважить батюшку, надо. И старуха рада будет. Поставят самовар, старуха пышек испечёт по своему тайному рецепту, а потом…
Приятные мечтания были прерваны самым бесцеремонным и обыденным образом: к нему постучали. Стучали вроде бы негромко, но слишком требовательно, так, словно стучавший имел что-то очень личное к нему. Яблонский забеспокоился. Не так давно пошли новые слухи о бунтах, поднятых в весьма недалеких от них областях. Такое ему было без надобности, такого он не терпел. Вежливый человек не стучит так, что после каждого удара по двери идёт дрожь. А если и стучит, то уж точно не в двенадцатом часу ночи. Яблонский подтянул к себе поближе пистолет, положил на него сухую ладонь:
— Кто? Войдите!
Неуверенно Алексей переступил порог.
— Господин полковник?
Яблонский убрал руку с пистолета и расслабился.
— Опять вы, подпоручик? Что случилось? Будьте кратки.
— Я хотел подать к вам прошение, господин полковник. Ефрейтор Иванов не виноват. Он не сделал ничего предосудительного. Прошу, если вы считаете нужным наказать за сей проступок — накажите меня.
— Что-о?! Да ты совсем страх потерял! Вас обоих на каторгу в цепях следовало отправить, а ты с чем пришёл?
— Господин полковник! Тогда снизьте количество ударов, прошу.
— Пошёл вон.
— Господин полковник! Он же не вынесет!
Морщины на лице Яблонского углубились. Брови сдвинулись, состарив и так немолодое лицо.
— Это ещё милосердно. А не выдержит, так и не жилец вовсе, пусть тогда бог прибирает. Хотя такого скорее черт приберёт.
— Тогда накажите и меня! Господин полковник, мы же вместе туда пришли. Это же я его попросил.
Яблонский немного повернул голову.
— Иди ты лучше спать. Нечего тут усложнять. Пошёл говорю, пока на каторгу твоего Иванова не отправил.
Алексей весь побледнел, молча отдал честь и вышел. Последние надежды пропали. А завтра его брата будут забивать палками ни за что. Он прикрыл ненадолго руками лицо, глубоко и резко вдохнул, так, что где-то внутри горла заныло как больной зуб, и трусцой побежал в город разыскивать доктора.
Этой ночью лечь спать ему так и не вышло.
Следующий день выдался ветреным. Ветер раздувал пузыри флагов и играл с ними, как пьяный мужик трогает девку. Из-за его порывов солнце то закрывало тучами, то открывало, и вынужденные стоять неподвижно бедные солдаты пытались держать самый плотный строй, чтобы иметь хоть какую-то защиту от ветра.
Батальон выстроился в две ровные шеренги. Ружья задирали дула вверх, беря на прицел солнце, а в правой руке каждый держал по пруту. Чуть поодаль стояли наготове флейтист и барабанщик. Алексей посмотрел на то, как барабанщик поднял свои палочки, готовясь по первой букве приказа выбивать бодрый марш. Подпоручик отвел глаза. Его тошнило и мутило от недосыпа и тревоги. Цвет лица был близок к выбеленному савану, но строгое выражение он смог натянуть. Беззвучно выдохнул, увидев, как брату приказали выйти перед построением. Невысокий, похудевший, с обветренным лицом, на котором теперь на самом видном месте красовался синяк. Спокойный, собранный и ничего не выражавшим своим видом.
Слова приговора разлетались по всему плацу, и собравшиеся люди были вынуждены слушать их. Но только для двоих они значили столь многое. Смирно, но подмечая каждое слово, слушал приговор Павел и, почти не понимая смысла, но выхватывая обрывистые фразы, слушал Алексей.
Невидяще Алексей смотрел на то, как Павел снял сначала мундир, а за ним спокойно и обыденно, словно находясь в бане, снял рубашку. Слава богу, его не стали связывать. Алексей не знал, смог бы он выдержать это зрелище. Под толчком одного из унтер-офицеров Павел шагнул в стой, бодро застучал барабанщик под аккомпанемент флейты.
Павел шагал. Каждый шаг сопровождался одним, а то и двумя ударами, но он шёл. На спине выступали выпуклые багровые полосы, а после некоторых ударов, Алексей мог поклясться, что видел это, в первый раз брызнули красные капли. Иногда, когда Павел пошатывался под особо сильным ударом, наступали страшные мгновения, и казалось, что он упадёт. Но он не падал. Шёл и шёл. Алексей не представлял, чего ему стоил каждый шаг. Пруты взмывали в воздух и опускались на спину, плечи, руки. Вверх-вниз, вверх-вниз, словно молотили снопы ржи, только на деле была бедная спина его брата. Под конец на ней не было живого места.