— Прими мои извинения. Я виноват перед тобой, — Алексей старался стоять прямо и смотреть в глаза. — Если я каким-либо образом затронул твою честь, прости меня, — он опустил пистолет. Сглотнул. — Можешь стрелять.
Иванов понял, что удавка затянулась. Мышеловка со стальным лязгом захлопнулась. Нитка дёрнулась, и деревянная дверца перекрыла путь к свободе. Искушение выстрелить было велико, но на виселицу не хотелось совершенно.
— Приняты.
— Что? — Алексей смотрел, не понимая. Но из рук пистолета так и не выпустил.
— Ваши извинения, господин подпоручик. Приняты.
Иванов растеряно думал, зачем тогда его вызвал Петропавловский. Рассчитывал, что он не примет извинений и Алексей пристрелит его?
Из Алексея словно резко вынули опору. Напряжённая прямая поза превратилась в позу больного человека, изо всех сил опирающегося на трость. Перенеся значимую часть веса на неё, он отошёл от края. Протянул руку забрать у Иванова пистолет. Тот молча отдал и стал следить за тем, как Алексей разряжает и убирает пистолеты в ящик. Один заряд слишком легко упал на землю. Иванов подошёл и незаметно для Алексея наступил на него. Пока тот закрывал ящик, он успел поднять пыж и осмотреть его. Пули не было. Иванов посмотрел в спину подпоручику. «А ты падла, Алексей. Кириллович. Холостым зарядил один. Наверняка меня прихлопнуть хотел». Стало ещё поганей. Он поднял с земли камень, обмотал вокруг пыж и с размаху бросил в ущелье.
Подпоручик Петропавловский следил за тем, как солдаты маршируют под согласный бой барабанов. В ровном строю сразу бросалась в глаза фигура ростом в три вершка. Алексей задержал взгляд на ней и перевёл на ровные ряды солдат. Бодро гаркнул:
— На кра-ул!
Прошёлся вдоль. Глаз никак не мог привыкнуть среди форменных кафтанов, киверов и сапог встречать бешметы, папахи и ноговицы. Алексей дошёл до солдата с ефрейторскими нашивками. Ефрейтор Иванов на удивление был одет в соответствии со всеми нормами, единственное, что выделялось — фуражка, но фуражки носили здесь все. Алексей задумался, что в обычной ситуации он бы поставил ефрейтора в пример и отдал бы распоряжение остальным привести форму в порядок, но здесь ему в первые недели дали понять, что подобные послабления допустимы. Чего говорить о солдатах, если офицеры позволяли себе предстать перед командующим в архалуке? Алексей отвернул голову от ефрейтора и прошёл мимо, сожалея о невозможном.
Подпоручик стоял в сорока саженях от щита и напрасно мёрз. Выстрелить не получалось вот уже четверть часа. В двух белых линиях на чёрном не добавилось ни одной отметины. Алексей задержал дыхание и заставил себя плавно нажать на крючок спуска. Сапоги обсыпало комьями смёрзшейся земли. Пуля ушла в землю почти под ноги. Алексей решил оставить попытки, пока не навредил себе, и с тяжёлым сердцем убрал пистолет. Проклятые линии застилали взор, даже когда он отвернулся от щита. Только теперь они были не белыми, а чёрными и издевательски преследовали его, куда бы он не посмотрел.
В мишень попасть не мог, а в сердце брата с первого раза попал. Повезло, тот медальон не снял. У Алексея холодели руки, стоило подумать, что бы вышло, если бы брат последовал его примеру. Может, и правильно, что теперь такой как он стрелять не может. Братоубийца. Алексей задрал голову к небу. Небо назло мыслям было не по-ноябрьски чистым и ясным.
И ничего у него с извинениями не вышло. Только хуже сделал. Алексей опустил голову — грязь под ногами явно больше соответствовала настроению. Брат тогда так смотрел. Господином подпоручиком называл. Колено кольнуло. И чем же он его так обидел? Алексей потёр щёку. Рука у Аполлинария оказалась тяжёлой.
Послышались чьи-то разговоры. Подпоручик поднял голову и понял, что за мыслями не заметил, как дошёл до казарм. Хотел пройти мимо, считая низким слушать разговоры, чьим участником не является, но имя брата заставило повременить. Прислушался, чтобы убедиться, не показалось ли ему, а разговор продолжался:
— …возгордился, носа теперь нам не кажет.
— Ещё бы, он теперь Аполлинарий Кириллович, важная птица, его сам подпоручик Петропавловский братом кличет. А все знают, чей сын подпоручик.
— Э, нет, погоди. Велика честь фазаном считать. Да и какой же он фазан? Фазан птица благородная. А это байстрюк.
— О ком вы, братцы? Слушаю вас, а понять не могу. Не было у нас таких в роте.
— Да о Павле, сукином сыне. Крикнул я ему тут намедни табачком поделиться, а он мне челюсть своротил.
Алексей с каменным лицом отошёл от стены. Удержался от искушения заглянуть в окно. Вот, значит, к чему привело его появление. Не мудрено, что брат его видеть не хочет. Как бы ни хотелось зайти и строго выговорить болтавшим солдатам, Алексей удержался. Не стал лишний раз связывать себя и ефрейтора Иванова в сознании людей. Медленно продолжил путь, лихорадочно подыскивая варианты примирения с братом так, чтобы ему снова не повредить.