С Кнутом всегда так. Только что вы говорили об одном, как вдруг обсуждаете тюльпаны. Этот тип знает кучу всякого бесполезного. С ним вообще не поймешь, разводит он тебя или говорит всерьез. Короче, Кнут сказал, в Европе есть одно местечко, где все чокнулись на тюльпанах. Ладно бы от этих цветочков была хоть какая-то польза, так ведь нет. Но всем вдруг понадобились тюльпаны, и, разумеется, они взлетели в цене. За них платили серебром и золотом. “Заливаешь”, – возразил Рой, но Кнут стоял на своем. “Найди и сам прочитай”, – посоветовал он, как будто можно просто пойти в тюремную библиотеку и взять книгу об этих долбаных тюльпанах.
И все-таки этот случай наводил на мысли. Если всем этим европейцам – а они даже не могут договориться, на каком языке общаться между собой, – вдруг захотелось тюльпанов, значит, им вполне можно втюхать и воду. Придумать какую-нибудь придурочную историю о том, что эта вода особая, лечит любую заразу. Люди рады поверить во всякую хрень. Взять хоть Бога. Самому-то Рою ясно, что Бог – брехня. Если ты Бог и тебе так хочется, чтобы в тебя поверили, логично время от времени показываться людям на глаза. Вселять в них мало-мальский страх. Чтоб на цырлах, твари, ходили. Иначе любой, у кого есть хоть капля мозга, додумается до того же, до чего и Рой. Интересно, подумал он, верит ли в Бога Кнут. А впрочем, скоро сам спрошу, если тот еще за решеткой.
Рой сидел, уставясь в пространство, и, помимо недоумения, чувствовал ностальгию. Некоторое – увы, слишком недолгое – время “Сан-Суси” был его золотой жилой, главным источником дохода, жаль, его быстро прикрыли. В отеле тогда шел ремонт, и ночным сторожем взяли Гарта, одного Роева кента. Как-то раз они крепко поддали, и Гарт сказал: “Сюда каждый день привозят столько всякого барахла, ты не поверишь”. Новую мебель, дорогие зеркала, телевизоры, стереосистемы, сотрудники не успевают составить опись, всё так и стоит в коробках.
– Раздолбаи, – заметил Рой. – Что-нибудь спиздят, они даже и не заметят.
Гарт тогда испугался, отказался в этом участвовать, но за долю от прибыли пообещал оставлять открытой дверь служебного входа. Только давай по-умному, предупредил он Роя. Не бери слишком много или одно и то же. Ну телек, ну два, но не шесть. Пару видеомагнитофонов. Может, картину-другую, вдруг приглянется что. Если пропажу заметят, Гарт об этом узнает, и они ненадолго залягут на дно.
Поначалу все так и было: Рой увозил ровно столько барахла, сколько влезало в кузов фургона. Прошел месяц, другой, шухера не подняли, и Рой решил пересмотреть стратегию. Кто такой этот Гарт, чтобы диктовать ему, как поступать? Ему-то ничего не грозит. Это Рой каждый раз, открывая служебную дверь, рискует, что его фургон засекут на парковке, где его быть не должно. Так почему бы не сыграть сразу по-крупному? Рой хотел было предложить Гарту эту новую тактику, но потом передумал. Лучше всё решить самому.
“Вот так всегда и бывает”, – сказал Кнут, когда Рой рассказал ему эту печальную историю. И о том рассказал, что все-таки кто-то заметил, как барахло, которое заносят с парадного входа, кто-то выносит с черного. И как в тот вечер, когда Рой, арендовав прицеп, подъехал к отелю, его уже поджидали. И что Гарту никто ничего не сказал, поскольку он был главным подозреваемым. “Человеческая природа, – пояснил Кнут. – Люди жадные. Не знают, когда нужно остановиться. Не знают, как это сделать. Дурость, и всё тут”. Рой не любил, чтобы его называли дураком, но Кнут, рассуждая о человеческих слабостях, казалось, имел в виду и себя. Тем более что Рой не сказал ему всей правды. Жадность сыграла роль, но подвела Роя все же моча. Почти все номера отеля стояли закрытыми, но иногда Рою удавалось найти и незапертый. В люксах стояли широченные двуспальные кровати с горами белых подушек на кипенно-белых покрывалах, и Рой ни разу не устоял перед таким искушением. Понимал, что дурь, но удержаться не мог. Расстегивал ширинку, направлял по дуге струю на кровать, а опустошив пузырь и оставив посередине матраса ярко-желтую лужицу, чувствовал умиротворение. Почему, пометив территорию, Рой ощущал такое удовлетворение? Он ведь и с Салли поэтому затеялся. Чтобы добиться справедливости. Оставить отметину. Чтобы люди знали, что ты тут был. Что ты такой же живой, как они.
Прежде чем бросить машину Коры, Рой напоследок глянул на себя в зеркало заднего вида. В тусклом салонном свете толком не разглядеть, но вроде опухлость немного спала и след сковородки уже не настолько заметен. Огрызок уха перестал кровоточить еще днем, толстый слой запекшейся крови покрывал уцелевший хрящ, как будто тот собирался вырастить из себя новое ухо. На свету было очень заметно, но в темноте вряд ли кто обратит внимание. Салли живет неподалеку от въезда в парк, и если Рой, направляясь к его дому, с кем-нибудь и столкнется, то надвинет на глаза Корину кепку, может, даже перейдет на другую сторону улицы.
