Салли даже подозревал – отец втайне жалеет, что пытка закончилась. Он-то рассчитывал, что съеденное подступит сыну к самому горлу, и надеялся осуществить угрозу, силой скормить Салли еще одну тарелку рагу. И проглотить эту мысль было куда труднее, чем тушеную баранину, от нее выворачивало, но Салли все-таки удержался от рвоты.
– Ты что-нибудь понял? – спрашивал отец. Видимо, думал Салли, намекал на то, кто хозяин в доме двенадцать по Баудон-стрит.
Салли кивал.
– А то мы можем делать это каждый вечер, пока ты не поймешь, кто в доме хозяин. – Отец вставал, сурово посмотрев на сына. – Если хочешь, можешь со мною бороться, но тебе не победить.
Однако, как выяснилось, отец заблуждался. На следующий вечер после баранины матери пришлось силой вывести сына к столу – Салли не помнил себя от волнения и страха – по настоянию отца: тот усомнился, что сын якобы плохо себя чувствует. Лучше бы поверил. Салли съел одну ложку горячей макаронной запеканки – мать приготовила именно это блюдо, потому что оно мягкое и его не нужно жевать, – и Салли вытошнил прямо на стол весь школьный обед. Отец отчего-то не разозлился, как накануне, когда Салли жевал рагу и никак не мог проглотить. И Салли осознал, с удивлением и облегчением, что вчера отец блефовал. Он не собирался каждый вечер вести затяжные бои с сыном. В тот вечер, к примеру, Большого Джима с особенной силой тянуло из дома в таверну на углу, так что когда он увидел, во что превратился стол, то молча встал, бросил презрительный взгляд на жену и вышел. Домой он вернулся поздно, когда таверна закрылась, и сорвал злость на жене, а не на Салли. Тот слышал, не в силах заснуть, как сперва отец наорал на мать, потом по дому разлетелось звонкое эхо шлепка, изумленный материн вскрик – и все смолкло. Салли и сейчас помнил, как улыбнулся в темноте. Он все-таки победил.
– Можешь смотреть. – Уэрф ухмыльнулся. – Я доел.
Салли с деланым интересом глазел в телевизор, висевший над стойкой, – показывали игру университетских футбольных команд – и гадал, с чего это отец последнее время взялся его навещать. Салли окинул взглядом Уэрфа, покачал головой. И решился все же спросить – все равно рядом никого и никто не услышит:
– Говорят, ты болен?
– Кто, я? – с не очень убедительным удивлением переспросил Уэрф.
Салли всмотрелся в Уэрфа и понял, что Бёрди права. Уэрф выглядел не лучшим образом. Кожа пожелтела, чего Салли прежде не замечал, поскольку редко видел Уэрфа при свете дня.
– Нет, папа римский.
– Папа болен?
– Как хочешь, – сказал Салли. – Это не мое дело.
– Чье же еще. – Уэрф ухмыльнулся. – Если со мной что-то случится, не видать тебе инвалидности.
Салли кивнул:
– Как и если ты доживешь до ста лет.
Уэрф уставился на стакан с пивом.
– До ста я вряд ли доживу, – признался он.
– Это врачи говорят или ты сам так думаешь?
– Это врачи говорят, и я с ними согласен, – ответил Уэрф и добавил: – Только между нами.
– Окей, – сказал Салли.
Некоторое время оба молчали.
– Врачи говорят, я ем слишком много маринованных яиц, – наконец продолжал Уэрф. – А рассол, в котором их маринуют, вреден. Разъедает печень.
– Особенно если запивать каждое яйцо галлоном пива, – сказал Салли.
– Особенно, – повторил Уэрф.
– Тогда ешь поменьше яиц, – предложил Салли.
Уэрф пожал плечами:
– Есть меньше яиц надо было лет пять назад. Если не десять. Врачи говорят, у меня уже вся печенка промаринована. Напрямую они об этом не говорят, но, я так понимаю, уже нет никакой разницы, того-этого я или этого-того.
Салли покачал головой, его охватило отчаяние, как два дня назад, когда он слушал рассказ Касс о безвыходной ситуации с матерью. И вот теперь Уэрф говорит ему то же самое – да, куда ни кинь, всюду клин. Может, прав тот молоденький преподаватель философии из колледжа. Может, нам и впрямь только кажется, будто свобода воли существует. Может, глупо сидеть здесь и гадать, что делать дальше. Может, из того тупика, куда Салли себя завел, ему и не выбраться. Может, у него нет даже того козыря, который он приберег, – или воображал, будто приберег. Может, дом его отца давным-давно отошел городу Бату или штату Нью-Йорк. Может, Карл Робак купил его на торгах по цене налоговой задолженности.
В этой возможности была некоторая симметрия. Может, в качестве первого взноса Карл использовал деньги, которые отказался выплатить им с Рубом. Кто знает? Может, даже у Карла Робака нет выбора. Может, ему просто не дано быть благодарным за то, что у него есть деньги, большой дом и самая красивая женщина в городе. Может, он обречен вечно расхаживать со стояком, всех очаровывать и выигрывать в лотерее. Может быть. И все-таки Салли казалось, что теория неверна. С нею все слишком просто. Он никогда не считал, что жизнь настолько сложна, какой кажется некоторым (той же Вере и миссис Гарольд), но и не настолько проста.
– И что ты думаешь делать? – спросил он Уэрфа.
Тот пожал плечами.
– Не знаю, – признался он – к удивлению Салли, без малейшего сожаления. – Буду и дальше того-этого, пока силы есть.
Салли кивнул.
– И что говорят врачи, сколько лет тебе еще того-этого?
