Оленей было шесть. Я шел за последним. За мной, тыкаясь носом в ноги, бежал пес Буска. Впереди шагал каюр Серафим Саганов, тихонько напевая.
— Что поешь, Серафим?
— Пою… — ответил он неопределенно и затянул по-прежнему: — Ну-ну: ну-ну-у, унани, на-на-а…»
Тропа по долине Васькиной реки была проторена за лето геологами. Для оленей она мало пригодна. Мы часто останавливали связку, прорубала путь нашим рогачам через кусты ивняка и жимолости. Местами тропа тянулась по долгим еланям, поросшим высокой, в рост оленя, горечавкой и ревенем. Из зеленого лабиринта тропа местами вываливалась на бесконечный курумник, россыпи и нагромождения обломков скал, где олени замедляли ход, осторожно ступая и останавливаясь.
— Черт ногу сломит, — ворчал Серафим.
Прошло несколько часов с тех пор, как наконец отряд перевалил в долину, где в лабазе находились образцы пород, отобранные геологами. Буска устал и едва брал с ходу большие колодины, старался обойти их или лениво переползал.
Горы тускнели. Тайга наполнялась красным маревом солнца, уходившего за темные хребты.
Серафим остановил оленей на небольшой лужайке меж старых кедров. Мы распрягли оленей, натаскали большой ворох сушняка, запалили костер. Серафим сдвинул в сторону прогоревшие головешки. На прогретой земле разложил пихтовую кору, сверху навалил оленьи шкуры — постель готова. Над головой растянули брезент, а над жившим огнем сдвинутых головешек укрепили таган с чайником.
Олени, пощипав мох, развалились под дымокурами и захрапели. Буска сидел рядом с костром, терпеливо дожидаясь своей порции медвежьего мяса, захваченного Серафимом с базового лагеря. Мы изрядно намаялись, а назавтра предстоял такой же трудный путь.
Васькина река в этом месте мягко стелила неподалеку холодную воду, вытекавшую из хорошо видимых многочисленных снежников, а ниже она прорезала узкий каньон и срывалась водопадами с уступов, пропадая за черневшим лесом. Небо рядилось звездами, воздух холодал. Серафим покормил собаку, дал соли оленям, поели и мы. Потом натаскали в костер коряг и, укрывшись оленьими шкурами и брезентом, скоро уснули.
Утром все изменилось в тайге. Замерзли, закуржавели кедровые стланики, трава в белом пуху, и ягель хрустит под ногами, побелели кусты жимолости и вереска, — будто хлопья ваты, застыли они по долине в оцепенении. Солнце, недолго помаячив сквозь хмурое небо, скрылось. Пошел снег. Это был первый снег в Тофаларии. Мы рисковали застрять в долине на несколько дней, пока снег не сойдет и снова откроется перевал. Днем его насыпало по щиколотку. Значит, на перевале его уже по брюхо оленям.
— Не подфартило нам с тобой, — проворчал куда-то в сторону Серафим. — Однако еды у нас на три дня…
Мы «произвели ревизию продуктов», как посчитал нужным охотник.
— В случае, зверя проходного возьмем, кабарожки б долине есть, — сказал Серафим и стал ремонтировать оленью упряжь, показывая своим видом, что двинемся мы дальше не скоро. Я взялся шить берестяные стельки в сапоги.
Снег не переставал, падал теперь крупными мокрыми хлопьями, холодил воздух и навевал знобкую тоску. Серафим подживил костерок, под тентом стало вроде потеплее.
— Медведь здесь неподалеку путается… Как бы олешек наших не поразогнал. — Это сказал Серафим и, посмотрев на меня неодобрительно, добавил: — А ты спать здоров. Я поутру успел по тайге напетлять — хотел кого подстрелить — и следы мишки видал.
— Мало ли мы их видели, — удивился я. — Ты вроде говорил, здешний медведь добрый, не нападает, коль…
— Так-то оно так, — перебил охотник, — да по первоснегу медведь беспокойный, напугать оленей может, хлопот будет, предосторожность не помешает. Не говорил я тебе про то, когда с Тимофеевым работал?..
— Не припомню.
— В тот год мороки у нас было по первоснегу; перед самым снегопадом нападал на меня хозяин. Когда ж я с Тимофеевым работал?.. Кажись, второй год был, как с войны пришел… Случаем, Тимофеева не знаешь?
— Слыхал, из Москвы, но не знаю…
— Ага… Так вот тогда… — Серафим двинул сапогом сушину в костре и стал рассказывать. — Тогда, как и сейчас, лето уж к осени было, а на Саянах будто бабье лето настало: в тот год даже цветы второй раз цвести принялись, а уж паутов да мошки откуда взялось, и столько — хоть криком ори, мочи нет ни зверям, ни людям от их лютости.
Стоял чары аттар аи — месяц, когда олений самец, чары, оплодотворяет самку, поэтому важенки в моем обозе сильно беспокоились. Нужно мне было груз перевезти на Агульское озеро, где ждал меня отряд Тимофеева. Не взял я ни «тозовки», ни карабина в ту дорогу, только нож да топор с собой, да и чайная заварка кончилась, мало прихватил… На пяти оленях вез груз на Агуль.
Был уже третий день моего пути. Вечером, перед тем днем, как это случилось, разгрузил я олешек, уставших не хуже моего, и пустил их пастись, сил набирать.
