– А расскажите про свой самый плохой поступок, – сказал он, как бы между прочим, передавая Биллу самогон. Билл поджал губы.
– Я вот однажды убил собаку, – добавил Гимпо. Мы с Биллом упорно молчали. – Я даже не знаю зачем, – продолжал Гимпо. – Просто взял и убил. Бросил ее в водопад. И она утонула.
Я не знаю, зачем Гимпо понадобилось облегчать свою совесть и раскрывать этот древний секрет именно там, на вершине мира; но его неожиданное признание обернулось поразительными последствиями.
Огонь ревет.
В животе у Билла раскатисто заурчало, и он зычно пернул. Я в жизни не обонял такой жуткой вони. Густой, плотный запах клубился в тесном пространстве типи, витал над нами как какой-нибудь злобный демон – пожиратель детей из Ветхого Завета.
– Ээээ, – протянул Билл. Он явно нервничал. Над его верхней губой выступили бисеринки пота. – Я, я… да, теперь я припоминаю. 1888 год. Восточный Лондон – церковь Хоксмора, Олдгейт, Уайтчепл. Да, Уайтчепл. Нехорошее место, злодейское. Может быть, самое гиблое место во всей викторианской Англии. Я помню их, обитателей этой современной Гоморры, которые жили в непреходящем страхе, в тени утробного ужаса – передо мной и моими ножами…
Вдруг вспоминаем, что сегодня пятое ноября. Ночь Гая Фокса.
– Да ну? – вставил Гимпо, озадаченный напыщенным тоном Билла.
– Да, Гимпо. Ты расслышал все правильно: 1888 год. А точнее, 5 ноября 1888 года. – Заметив недоумение Гимпо, Билл пояснил: – Уолт Уитмен, дубина… листья травы, каждый атом моего тела, и все такое.
Ночь костров и огней. Ночь, что запомнится мне на всю жизнь.
– А, ну да, – сказал Гимпо и снисходительно улыбнулся. Он уже понял, что под воздействием сомнительной магии волшебного самогонного зелья Билл сумел отыскать дорогу в храм своих потусторонних и жутких фантазий.
Пламя потрескивало и плясало в круге из камней, согревая нас зыбким теплом. Вонючка Драммонд продолжал свой рассказ. Он приподнял левую ягодицу и пустил яростного пердуна. Его трясло от возбуждения.
– Столько крови, столько крови. Кто бы мог подумать, что в этой девке окажется столько крови! – воскликнул он, перефразировав Шекспира, и продолжал: – «Миллер корт», номер 13. Гнусная ночь в гнусном городе. Мэриджейн Келли, Паршивка Мэри, как ее все называли, согласилась принять мужчину в полтретьего ночи, в своей грязной убогой каморке. Она пробиралась к себе домой по лабиринтам зловонных проулков, обходя пьяных, валявшихся прямо на тротуаре, и переступая через кучки человеческих испражнений и лужи блевотины. Обычно так поздно она не работала, но высокий шотландский джентльмен предложил ей хорошие деньги. Ее пятилетней дочурке Джемайме давно нужны новые туфельки, а этих денег должно в аккурат хватить и на обувку для дочки, и на бутылку для мамы. Мэри была уже в изрядном подпитии и напевала себе под нос «Только фиалку забрал я на память с матушкиной могилы», популярную в то время песенку.
Шлюха меня не заметила. Я стоял в темном углу, со своим докторским чемоданчиком. Я заглянул в чемоданчик. Свет газовой лампы отразился от остро заточенных лезвий. Уже возбужденный, я пошел вверх по лестнице следом за ней. Она обернулась. «Ой, сэр. Вы меня напугали. Проходите, прошу вас. Надеюсь, вам будет удобно».
Я в жизни не видел такой омерзительной комнаты. Темная, тесная… там все провоняло спермой и луком, крысиным дерьмом и несвежей постелью. Узкая койка, прикроватный столик. Крошечный камин. На стене над кроватью – дешевенькая репродукция «Жены рыбака». «Так чего вы хотели, сэр? В зад через исподнее, вы говорили? Батюшки, сэр, я сначала подумала, что ослышалась. Старушку Мэри еще никто не брал с тыла, да еще не сняв панталон. Весьма необычно, сэр, да, весьма необы…»
Я не дал сучке время закончить. «Вот тебе для начала». Мой нож сверкнул в сумраке. С лезвия сыпались синие искры чистейшего вожделения – вожделения к смерти. Нож перерезал ей горло от уха до уха и дернул мне руку, оцарапав шейные позвонки. Кровь хлынула черной струей и забрызгала противоположную стену. Сучка упала на кровать. Она повалилась на спину. Ноги бесстыдно раскинулись в стороны, демонстрируя грязные панталоны – потаскуха обосралась. Мне вспомнились жутковатые изображения шлюх на картинах Эгона Шиле, где шлюхи похожи на трупы – именно так и смотрелась сейчас моя жертва. Именно так я себя и чувствовал.
– Она – просто шлюха с вонючим лоном и немытыми сиськами. Распутная, мерзостная кровопийца! – закричал я, втыкая свой фленшерный нож в ее левую ягодицу.
Кровь растеклась алым нимбом по серой подушке. Я заглянул в ее мертвые глаза. Теперь, когда я слегка вспотел от возбуждения, я почувствовал, как из разбитого окна тянет холодом. Огонь в камине уже еле теплился, так что я раздел шлюху и сжег ее одежду, чтобы огонь разгорелся, и стало теплее. Потом я достал из своего докторского чемоданчика маленькую сковородку и поставил ее на огонь.
