Да, глаза… еще минуту назад в них отражалось все то, за чем я пришел сюда, в эту вонючую комнату. Пришел, дабы исполнить свой долг, свою священную миссию – очистить наш мир от скверны, от этих мерзких созданий, кровососущих вампиров, которые выпивают из нас, мужиков, всю жизнь. Они лишают нас сил, смеются над нами, позорят нас, тратят наши деньги и крадут нашу сперму. Здесь, посреди крысиного дерьма и грязных простыней, посреди похоти и плотного запаха кишечных газов, среди клопов и мандавошек, я увидел в ее гангренозных глазах неподдельный страх. Страх, пляшущий в отблесках отраженного желтого пламени. Прежде чем мой верный нож завершил ее земные страдания, ее рот раскрылся, как рваная рана, показав мне дрожащий мясистый язык, влажное ребристое небо, гнилые зубы. «О, Господи, – выдохнула она. – Это ты, Билл-Потрошитель».
«Хочешь сигару? Вот, угощайся», – сказал я со смехом за миг до того, как мой нож перерезал ей горло.
Я поплотнее задернул шторы и встал на колени рядом с постелью, уже пропитавшейся кровью. Я никуда не спешил. Времени было навалом. Всё время той ночи в аду – оно всё в моем распоряжении. Я взглянул на карманные часы и закурил сигару. – Билл хихикнул и вдруг замолчал.
– Давай дальше, – сказал я нетерпеливо, завороженный этой зловещей и страшной историей, мрачной тайной моего шотландского друга. Гимпо взволнованно пернул и отхлебнул самогона. Я заметил, что оленья шкура, которой он укрывался, оттопырилась в паху. Билл забрал у Гимпо бутылку, отпил огненной жидкости, вытер подбородок рукой и продолжил:
– Так на чем я там остановился?
– Ты перерезал ей горло, а потом закурил сигару, – подсказал Гимпо, ерзая под шкурой.
– Да… потом я немного прибрался в комнате, чтобы освободить себе место. Я подбросил поленьев в камин, еще раз взглянул на часы и снял кожу с лица мертвой шлюхи. Два аккуратных надреза под глазами, еще один – под подбородком и кожа снялась, словно резиновая маска. Снялась вместе с мясом. Ее голый череп скалился на меня. Как будто она улыбалась. Похоже, что моя маленькая подружка хоть и посмертно, но оценила шутку. Я бросил кровавую маску в огонь. Ни к чему оставлять беспорядок. В конце концов, кому-то придется тут все убирать, так зачем нагружать человека лишней работой. Может быть, я и маньяк-убийца, но я хотя бы тактичный маньяк-убийца. Внимательный к людям.
Ее глаза продолжали таращиться на меня из развороченных глазниц. Меня это нервировало. Мне вспомнилась Индия. Как я служил там в армии. Один мудрый туги-душитель сказал мне однажды, что всегда вырезает глаза у своих убиенных жертв, чтобы ослепить их души – и тогда призрак убитого не придет мстить своему убийце. Дельная мысль! Я выковырял ей глаза своим верным ножом и швырнул их в огонь.
Как я ни старался поддерживать в комнате хотя бы подобие порядка, у меня мало что получалось. Кровь этой сучки разлилась по всей комнате – и запачкала все, что можно. – Билл хохотнул и отхлебнул самогона. – Просто какой-то кошмар.
Я отрезал ее жирные сиськи. Мой острый нож легко разрезал и жир, и молочные железы – как будто я резал не плоть, а кусок теплого масла. Они подрагивали у меня в руках, словно мясное желе. Я лизнул языком сосок. Вкус омерзительный: скисшее молоко и застарелая грязь. Эта сучка не мылась, наверное, несколько месяцев кряду. Я с отвращением поморщился. Одну сиську – кажется, левую – я положил ей под голову, наподобие подушки. Вторую поставил на стол. Я не стану рассказывать, зачем мне понадобилось класть ей под голову ее грудь. Это масонский секрет, и, боюсь, я не вправе его раскрывать.
Две зияющих раны на месте грудей смотрелись даже красиво. Словно два жутковатых гигантских мака. Огонь разгорелся изрядно. Пар клубился по комнате, как алый дым. Я был в аду. Я наслаждался теплом и светом этого очистительного огня.
А вот пахло отнюдь не приятно – кровь и говно всегда пахнут мерзко. Я вспорол ей живот и зажал нос. Резкий запах заливного угря – последней шлюхиной трапезы – шибанул в ноздри так, что я едва не лишился чувств. – Билл поморщился при одном только воспоминании об этом и звучно пернул.
Я схватил бутылку и отпил хороший глоток самогона. Рассказ Билла меня взволновал.
– Давай дальше, Билл, – нетерпеливо проговорил Гимпо. Вокруг его головы уже появился знакомый нимб из жужжащих навозных мух. Взгляд сделался диким, лицо – жестким и беспощадным.
– Да, сейчас. Когда я более-менее привык к этому жуткому рыбному запаху, я приступил к делу уже всерьез: я продлил разрез на животе до того самого места, где раньше была ее грудь. Я раскрыл ее, как книгу. Ее ребра и внутренности влажно блестели в пляшущем свете пламени. От кишок поднимался пар.
