Он столько всего мне обещал, а он всегда выполняет обещания.
– У него была тяжелая рана, дочка. После такой нет шансов. Он умер.
– Умер, ― прошептала я. ― Но это невозможно. Как это ― умер? Он не может умереть. Никто из нас не может. Узнай. Узнай, пожалуйста, я уверена, что это ошибка. Что это кто-то другой. Мне надо самой позвонить в больницу. Надо узнать. Надо съездить.
Я заметалась по коридору, ища телефон. Меня колотило, я едва находила себе место, я задыхалась. Мне нужно было выплеснуть эмоции, хотелось просто бежать, бежать долго, пока не упаду без сил. Наконец я подлетела к входной двери, хотела выйти ― но куда? Куда ехать и как добираться без денег?
– Мне нужно к нему! ― выпалила я.
Папа схватил меня, и в его объятиях я забилась в истерике.
– Пусти! Ты не можешь меня не пустить! ― Я стала колотить его в грудь кулаками. ― Ты портишь все! Ты всегда все делаешь назло! Ты портишь мою жизнь, я ненавижу тебя!
– Он умер, дочка. Умер, ― только и ответил папа, прижимая меня к себе, а я все кричала:
– Ты врешь! Вы все мне врете! Мы не умеем умирать, мам, пап! Мы бессмертные. Как вы не поймете? Мы не умеем умирать!
Невозможно поверить в чью-то смерть, не видя ее. Для меня Тошка был жив.
Он обещал мне Америку. Он обещал. Он не мог.
Мои родители ходили на похороны поддержать Тошкину семью, а я не смогла. После того дня я не выходила из квартиры неделю, это помогало мне поддерживать маленькую иллюзию: какой-то частью сердца я верила, что Тошка жив. Я придумала свою собственную реальность, и в ней Тошка сейчас был дома, а я болела, поэтому мы не виделись.
После похорон Тошки позвонила Ника. Компания все еще была в Питере, ждали суда над Аней. Они пытались меня поддержать, но только расстроили.
Я дала себе срок: неделя, больше я не могу себе такого позволить. Я чувствовала, что, убегая от действительности, все больше проваливаюсь в липкую трясину. Она затянет меня, если я что-нибудь не сделаю. И вот, я наконец вышла из дома и отправилась к Тошке.
Родная, любимая кухня. Тишина, нарушаемая только звяканьем чайных ложек. Тошкины родители так изменились… Похудели, ссутулились. Бледные тени с угасшим взглядом. Мне было тяжело смотреть им в глаза. Было стыдно за то, что я жива, а
– Можно зайти в его комнату? ― тихо спросила я.
Тошкина мама едва заметно кивнула.
Казалось, Тошка ушел час назад. Я трогала руками постель, не теплая ли она? Но нет. Простыня холодная. Я взяла подушку, прижала к носу, вдохнула запах, и горькая обида поднялась к горлу. Как же так… Ведь я не успела ему столько всего сказать.
Я ненавидела Бога. Почему он допустил, чтобы Тошка умер? Почему нельзя было забрать любую другую жизнь? Почему именно Тошкину? Это несправедливо. Он должен был жить. А ведь… стоило ненавидеть себя, а не Бога. Если бы я послушалась Тошку, если бы мы уехали из Питера в день, когда сидели на бетонных блоках и разговаривали о будущем, ничего бы не было. Он что-то чувствовал, хотел домой. А остался из-за меня. Все, что произошло, ― из-за меня. Я виновата. Лучше бы умерла я, а не он.
Я разглядывала полки, перебирала коробки с мелочовкой ― частичками его жизни. В одной из коробок, лежащих под кроватью, я обнаружила снимки и альбом. Фотографий было около сорока… и все мои. Я открыла альбом. Это оказался комикс: рисунки и короткие реплики героев в пузырях. Я листала страницу за страницей, читала текст. Комикс был о девочке, которая осталась одна в мире, разрушенном из-за войны. Она сталкивалась с бедами, убегала, пряталась, искала тех, кто мог бы стать ее новой семьей. Девочка была вылитая я. Как же это все походило на мою жизнь… Друг понимал меня лучше меня самой. Кое-где вместо рисунков были мои вырезанные фотографии.
Я совсем не знала его… Мы дурачились, шутили, вместе проводили время. А я даже не подозревала, какая она ― правда, какие глубокие чувства скрывал друг. Я рассердилась. Это жестоко, Тошка! Жестоко так обманывать меня! А может… сама виновата? Может, правда всегда была на поверхности, но я так зациклилась на самой себе, что другим в моей голове просто не оставалось места?
Шутки, манера речи героини комикса… Все было мое. Тошка знал наизусть все мои коронные фразочки, все записывал, чтобы создать свою историю моей жизни. И скрывал? Это нечестно! Или… если бы я чуть больше интересовалась им, спросила бы хоть раз, что его тревожит, что он любит, он бы открылся?.. Может, он просто ждал? Но я не спросила.
Я вернулась на кухню, держа в руках аквариум с рыбками и альбом.
– Можно взять их? Я хочу, чтобы у меня было что-то на память о нем.
– Конечно. ― Голос Тошкиной мамы дрожал.
Дома я поставила аквариум на пол посреди комнаты. Затем легла калачиком. Смотрела на рыбок.
