Дни летели один за другим. Дана без конца пыталась спать, и будили ее редко, будто боясь подходить к простыни-шторе, – в один из вечеров заглянул Лешка, он долго стоял у шкафа и колотил в его дээспэшную стенку, будто по двери. Дане чудилось, что это ритмично и с деревянным отзвуком снова проснулась ее головная боль, но брат не ушел.
– Отойди в дальний конец комнаты и возьми маску, – скомандовал он.
Дана едва приоткрыла глаз:
– Я голышом лежу.
– И чего? – Лешка хмыкнул. – Футболку накинь, я жду.
– Тебе нельзя сюда заходить.
– Слушай, шевелись, а!
Она давно уже не соображала, сколько провела на кресле, заталкивая под него грязные простыни и набрасывая на жесткие подушки новые, которые не выдерживали даже одну ночь. Дане казалось, что она выучила каждую пылинку на ночнике и на книжных полках, что она может цитировать открытки с любого места и на любом языке. Даже телефон ее разряжался по нескольку раз в день: она то рылась в социальных сетях, то пересматривала фотографии с чужими подретушированными лицами (неизвестно зачем), то вступала в глупые бесконечные переписки с незнакомцами. Дана то и дело перерывала биржу, брала короткие заказы на эссе или рефераты, на продающие тексты, но быстро поняла, что не может теперь даже этого – в голове гудело пустотой. Глаза выдавливало из глазниц, в висках жужжали тоненькие сверла, и хотелось застонать, только бы полегчало ненадолго, но вместо этого Дана прикусывала подушку и печатала тексты через силу. Ей переводили то сто пятьдесят рублей, то двести. Она радовалась, что хотя бы не лежит просто так.
Галка звонила каждый день: то ей надо было срочно узнать что-то про давнюю их старушку, Анну Ильиничну, у которой жил Сахарок, то она уточняла по Машкиным сладостям, можно ей сорбит или фруктозу, то спрашивала размер одежды у Кристининого сына… Или рецепт сырников.
– Тебя в «Гугле» забанили? – веселилась Дана, слыша участие в ее голосе, которое Галка упрямо не собиралась признавать.
– Ага, на пожизненно, без права условно-досрочного. Ну помоги ты, будь человеком…
И Дана смиренно диктовала ей рецепт, и внутри мелкой змеей сворачивалась тоска – хотелось сварить Але суп с мелкими звездочками-лапшичками, нажарить сырников на масле, натереть картошку на драники… Хотелось выйти на улицу и лицом упасть в рассыпчатый свежий снег. Хотелось увидеть человека, незнакомого, даже пусть алкаша какого-нибудь или бомжа, но все же человека, и убедиться, что человек этот и вправду существует, и есть мир за пределами комнаты, и люди живут, пока Дана поставлена на паузу…
– Оделась? – не отставал Лешка.
– Ага. – Конечно же, она лежала в ночной рубашке, картонной, одеревеневшей, но мать не хотела забирать вещи в стирку, пока она не отлежится и «гадость вся не выйдет».
– Захожу, – снова предупредил Лешка, и простыня чуть уползла в сторону.
Он зашел спиной вперед, неся в руках что-то небольшое, широколапое. Дана приподнялась на локте в попытке разглядеть, ойкнула. Заулыбалась.
Елка. Это была низкая дешевенькая елка с мятыми синтетическими иглами из магазина с фиксированными ценами, от нее горько пахло протухшими яйцами и пластиком. На обглоданных ветках покачивались мелкие красно-оранжевые шарики – с щербатыми боками и отслаивающейся позолотой, такие же дешевые и жалкие, но Дана была в восторге. Лешка пронес елку через весь ее закуток и поставил на письменном столе – одна из тонких лап отвалилась, и он шепотом выругался, полез под стол ее доставать. Елка заваливалась во все стороны, сыпалась иголками и шариками, брат стукнулся головой о столешницу и выбрался, совершенно сломленный.
Кое-как заставил елку стоять ровно, дернул, проверил и выдохнул.
– Шарики сама поищешь на полу, – буркнул он Дане, и она закивала.
И Лешка, и она сама были закованы в броню из масок, перчаток, очков, потому что Дане подтвердили коронавирус, но ей не нужно было даже заглядывать брату в глаза, чтобы прочесть в них что-то важное и трогательное.
– Ничего не бери, – на всякий случай еще раз предупредила она его.
Лешка серьезно кивнул и достал из кармана конфеты – Дана сразу узнала подарок из детского сада, неизменный, стандартный до тошноты. Сначала их торжественно вручали самой Дане, потом – Лешке, а теперь вот и Аля доросла. Кроме шоколадно-вафельных конфет, ничего приличного там было не найти: резиново-пластилиновая помадка налипала на зубы и долго стояла горечью во рту, карамель кислила, а у апельсина или мандарина всегда был хотя бы один мягкий подпорченный бок. Но чудо, желанность этого подарка были не во вкусах – Дана все еще помнила восторг и трепет позднего декабрьского дня, когда они шли с мамой домой и Дана прижимала яркую коробку к животу. Теперь такое счастье выпало и Але.
Лешка положил самые вкусные вафельные конфеты на стол и вышел за простыню, не отвечая на Данины расспросы. Вернулся с тремя плюшевыми игрушками.
– И зачем? Я же все тут обчихаю.
– Постираете потом в машинке, – отмахнулся он, рассадил желто-красно-синих зверей и ушел теперь окончательно. – Это от Али, но сюрпризом.