Забежала врачиха, полная недовольная тетка с накрученной на бигуди челкой и пустыми рыбьими глазами. Причем рыбину она напоминала дохлую, старую – с пожелтевшими плавниками и высохшим хвостом, с масляной мутной пленкой на черных зрачках. Шурша белым одноразовым костюмом, как глубоководник, она сначала долго ворчала, что ее не пускали в квартиру (Аля боялась ее маски и пластиковых очков, отказывалась открывать щеколду, пока Дана не попросила из своего заточения), а потом и вовсе выдала:
– Цирк устраиваете. Все болеют, умирают. Ты бы еще в скафандре по дому ходила. – Это был выпад в сторону резиновых перчаток и жгучего запаха спирта, который пропитал Дану насквозь.
– Тут вообще-то ребенок в доме. – Дана сузила глаза. – Если надо будет, то и скафандр достану. И противогаз.
Врачиха хмыкнула, но как-то уважительно. Достала из сумки стандартный рецепт, взяла мазок и изо рта, больно царапнув горло, и из носа – дотянулась ватной палочкой почти до мозгов. Дана задохнулась кашлем.
– И в больницу могла бы дойти, не умирающая, – буркнула врачиха напоследок.
– С короной-то? Спасибо за заботу.
Слезы не прекращались. Раньше Дана думала, что разучилась реветь: толку-то? Это Аля канючит и получает то, чего сильно хочется, а вот Данины слезы уже никакую проблему решить не могли. Что бы ни случалось, требовалось действие, решение, и Дана сцепляла зубы, и рвалась в бой, и тянула, и вытягивала, а после и плакать было глупо. Да и отец вряд ли одобрил бы все эти слезы и сопли, а отцовское одобрение дорогого стоило – губ разбитых, например. Даже в волонтерской работе она все реже и реже сталкивалась с горем, с рыдающими родственниками, да и чужая боль давно уже так не трогала.
Надо было в медицинский идти, на стоматолога или онколога. Кажется, Дана давно очерствела до нужной степени.
И на́ тебе, слезы.
Она тихо, горько и жалко выла в подушку. Представляла одинокую нахохленную Галку в замызганном халате на материнской кухне. Слышала, как чихает Аля на кухне, и захлебывалась беззвучным ревом. Думала про Кристину, которой всего-то и хочется, что полюбить сына, – она призналась в этом, выпив как-то больше положенного, но потом смотрела на Дану как на врага и даже не думала возвращаться к разговору. А еще Маша, эта розовая хрупкость, которой не пережить реальной жизни, и всех было так жалко, и так больно за всех… Дана уговаривала себя успокоиться, запрещала рыдать, но слезы текли и текли, хотя жидкость в ее теле давно должна была закончиться.
Дана будто бы теряла саму себя, стойкую и сильную, и это пугало больше высокой температуры, беспомощности и даже возможной смерти. Представить, каково это, когда тебя подтачивает не болезнь, а чужой мужик, поселившийся в голове, и вовсе было невозможно.
Она молилась. Не зная ни одной молитвы, не веря в Бога, не любя церкви за высокое золотое эхо под сводами и гнетущую тишину, Дана шептала в исступлении: «Боже, пожалуйста, забери меня, если суждено кому-то умереть, брось на самую раскаленную сковороду, только не трогай близких, малышей, только пусть Аля не болеет…» Позвонила Галка – сбросила первый вызов и, по-видимому разозлившись на саму себя, перезвонила снова. Дана высморкалась во влажную простыню, насухо вытерла глаза, ответила.
– Дрыхнешь? – спросила Галка лениво, будто и не было прошлой ночи в разговорах. Больше никакой слабости, откровенности. – Вечер вообще-то на дворе.
– Температурю, – сразу выложила все козыри Дана.
В трубке помолчали. Мычала на кухне Аля – Дана пыталась выгнать ее на улицу, на горку, но младшая сестра заявила, что будет за Даной ухаживать. Налила кружку горячей воды, оставила под импровизированной шторой – Дана долго ощупывала половик и голый пол вслепую, прежде чем нашла чай от сестры. Правда, Аля забыла положить пакетик, но это было совсем уж мелочью.
А потом Галка сорвалась и заорала так, что у Даны что-то хлипко вздрогнуло в голове. Она пыталась вставить какие-то реплики, успокоить, но Галка вопила и вопила, свирепая, яростная, – на самом-то деле до смерти виноватая, но неспособная сказать об этом подруге даже не в глаза, а через телефон. Галка твердила, что теперь сама Дана умрет, а потом умрут ее родители и в конце концов не станет брата и сестры – или от голода, или от вируса. И все это потому, что у Даны пустота между ушами.
Галка перечисляла бульоны на травах и куриных костях, какие-то грудные сборы из аптеки, клятвенно обещала нарезать и засахарить лимонов в банку, снарядить вредную соседку с передачкой, а потом приехать самой и выколотить из Даны всю дурь, если она… Дана успокоилась, перестала плакать.
– Я тебя тоже люблю, – вставила она, когда у Галки закончился воздух.
– Да пошла ты! – искренне возмутилась та и сбросила звонок.
Лихорадочный жар перешел в спокойное, заботливое тепло. Дана уснула крепко и без сновидений.