Пока Маша, Кристина и другие малознакомые волонтеры копались в вещах и собирали память (квартирная хозяйка разрешила забрать все, кроме мебели, и без конца плакала, глядя на обгаженные обои и заросшую жиром плиту), птицы тревожно перекрикивались, скакали по тонким жердочкам, суетились. Чувствовали, видимо, что хозяина больше нет, – он попал в аварию, небольшую, лишь царапина на крыле, вышел на полуночной трассе осмотреть повреждения, забыв про аварийку, а его вместе с дверью сшибла проезжающая машина.
Никаких воспоминаний о собственной смерти у Ярика не осталось, и Маша радовалась этому. Ей было жалко птиц – часть забрали к себе зоомагазины, которые Маша обзванивала до поздней ночи, часть пообещала на время пристроить в центре Оксана, и повсюду разлетелись электронные объявления – приходите и забирайте бесплатно, от вас нужны только забота и любовь. Маша надеялась, что пристроит их всех, а воробей подлечится и снова на уличном дворе станет задирать голубей, клевать сухие крошки и купаться в лужах.
Маша заканчивала рассказ о птицах, уже стоя на остановке, – от голода слова примерзали к языку, словно монеты. Стас закрывал ее от ветра, запахивал курткой, и она вдыхала запахи его тела, не разбавленные приторным одеколоном или дезодорантом. Мерз кончик носа, Маша грелась, спрятанная за спиной Стаса и тонкой пластиковой остановкой. Мимо них сновали люди, над головой складками собиралось низкое небо, но все это было так хорошо и правильно, что Маше хотелось говорить и говорить, и она повторяла, и описывала каждого пернатого и каждую клетку, и завела разговор о несчастной Галке, о Дане, о коронавирусе, только бы не расставаться.
Стас слушал и гладил ее по волосам. Он был рядом и всегда приходил на помощь – иногда сам ловил Сахарка и колол ему гормоны, иногда покупал новые пластмассовые игрушки, которые лопались от первого же удара лапой, помогал Маше подобрать рассыпчатые подушечки от кошачьей аллергии. Не отвечал на ее звонки он только в приюте или на учебе – Стас получал какую-то «работягскую профессию» в нефтехимическом колледже, и это была единственная информация, которую Маше удалось выудить из него. Если бы не злился еще, не взрывался из-за каждого неловко оброненного слова… Но Маша и сама в последние дни держалась на единственной оставшейся нервной клетке и не могла за это на него обижаться.
Когда история подошла к концу, Стас посадил ее в автобус, застегнул ей куртку до подбородка и буркнул:
– Шарф носи, а то простынешь. – В грубоватом его тоне скользнула забота.
Маша кивнула, улыбнулась от уха до уха, а он на прощание резко губами прижался к ее губам и властно толкнулся в зубы языком.
Дорога до дома прошла как в горячем июльском мареве – Маша совсем забыла про маску и болезни, сидела и счастливо щурилась попутчикам. И музыка в салоне гремела празднично-новогодняя, снежная, и свисала с потолка обглоданная мишура, словно пожелтевшая еловая лапа, и жизнь казалась Маше огромной и счастливой, а любовь ее – нескончаемой, способной все преодолеть…
А потом Маша зашла в квартиру, и счастье отсекло, будто замахом кухонного топора, которым Оксана рубила кроличьи тушки. Воздух, наэлектризованный, потрескивал и шипел, разве что озоном не пах, и уже на пороге Машу встречала горсть сухой земли с песком. Ослабев и присаживаясь на полочку для обуви, Маша подумала, что кто-то умер, – от земли всегда пахло кладбищем, едкой краской венков, жирным черноземом.
Пару недель назад Маша на автомате после школы села в незнакомую газель, доехала до кладбищенской ограды, конечной остановки, и долго бродила среди одинаковых черно-низких крестов, искала Колину табличку. В киоске у ворот она купила две подмороженные гвоздики, но белый крест так и не нашла, оставила цветы на чьем-то голом холме без памятника, без оградки, без стеклянного блюдечка. Ушла, не оборачиваясь.
Эта земля не была кладбищенской.
Выглянула в прихожую Оксана – ни мышца не дернется, ни в глазах ничего не мелькнет, строгая идеальность. От злости и отчаяния, казалось, Оксана только хорошела, но щеки у нее пунцовели двумя круглыми пятнами, и Маша почти с ужасом поняла, что Оксана плакала.
Оксана. Плакала.
– Раздевайся и иди есть. – Подчеркнуто пустой голос.
Маша на негнущихся ногах прошла в комнату.
Распустив диван на ремни, на полосы изодранной ткани, Сахарок не нашел ничего лучше, чем объявить войну Оксаниным горшкам. Она не держала дешевых фиалок или алоэ, а покупала пышные, дорогие ростки и каждый из них окружала вниманием, которого не находила для приемной дочери. Маша и не пыталась запомнить сложные латинские названия, знала лишь, что в каждом горшке прежде жила табличка с подсказками, когда, сколько и какой водой поливать, чем опрыскивать, как взрыхлять землю бамбуковой палочкой…