Силы резко вышли из нее с очередным выдохом, и Дана осела на пол. Шипел Лешка, спрашивал что-то то ли про носки, то ли про свитер, и Дане пришлось брать себя в руки, жмуриться и массировать ноющие виски, раздавать команды. Испугается она потом, когда мать выведет брата и сестру на лестничную клетку, когда за ними закроется входная дверь. Эта битва еще не выиграна – отец проведет новую «воспитательную беседу», и мама сообразит, что его «простуда» не опасна ни для легких, ни для гайморита.
Только бы хватило у нее решимости…
Мать появилась из кухни, дыша тяжело, но решительно:
– Уходим.
– Ты глухая?! – взревел отец, и Дана вжалась в половицы.
– Не трогай, больно же! – Это мать, наверное, он схватил ее за запястье.
Лешка с Алей бросились в коридор, и слышно было, как Аля ревет, сопротивляется брату. Бесконечно долгая пытка, невидимость, недосягаемость – Дана рвалась туда, встать перед отцом, выставить перед ним руку и закрыть хоть кого-нибудь, и медлила. Спасение может обернуться бедой. Нельзя подчиняться панике.
– В подъезд! – крикнула она мелким и кинулась к письменному столу.
Перчатки, спирт, маска, очки… Все валилось из рук, испуганно скакало по половицам и закатывалось в щели. Мать кричала что-то почти в истерике, отец ревел, глухие удары, топтание, стоны. Грохнули соседи чем-то железным по батарее, и чугунный гул отозвался зубной болью у Даны в челюстях.
Махровая простыня рванулась и тряпкой скорчилась на полу.
Дана вылетела в комнату, пылая лицом и всем телом, сжимая в руках то ли спрей со спиртом, то ли столовую ложку, мало соображая, что собирается делать, но понимая, что больше не выдержит. Набрасываться на отца – глупость. Хватать маму, выпихивать ее в коридор – поможет ли? Выводить мелких, а родители разберутся сами?!
Не наделать глупостей – хоть Дану и сжирало дикое, почти первобытное чувство пещерного человека, к ребенку которого медленно приближается саблезубый хищник, она могла держаться. Именно так женщины и попадают в колонии? Случайно оказавшийся нож под рукой, хмель перед глазами и сухая формулировка «превышение самообороны», синяки под тугим воротником водолазки, утром блюешь кровью, а к вечеру варишь борщ с квашеной капустой… Дана отмахнула эти мысли, глупые, ненужные, не ко времени.
Дыхание распирало грудь, застревало, хрустело ребрами.
Дана кинулась к отцу.
Мама, собравшись в груду костей и мяса, сидя закрывалась рукой. Отец стоял над ней, перегнувшись в поясе почти пополам, и лицо его наливалось фиолетовым, вспучивалось, чернело. Так работал гнев, помноженный на страхи, – всю дорогу до дома отец наверняка убеждал себя, что температура и першение в горле – это так, пустяки, закидоны слабого организма, но когда из-под контроля рванулась еще и мать…
Дана почти ударила его в лицо – надо бить в нос, хруст и льющаяся алая кровь, отец непременно замешкается или хотя бы удивится, но… Она встала в шаге от него, задыхаясь, и безвольно опустила руки. Дана почти с ненавистью поняла, что все повторяется, – она снова маленькая напуганная девочка, она ребенок, который нашкодил и на которого орет взбешенный отец с «расшатанными нервишками». Она не могла накинуться на него.
Не могла. Даже сейчас.
Отец смотрел на нее с прищуром, давай, мол, попробуй. Она могла бы держать в руках нож, топор или двустволку, хоть гранатомет, но от этого прищура невозможно было дернуться, вздохнуть, сопротивляться. Воздух не поступал через плотную маску, очки запотели. Отец оставался отцом, и она никогда не посмела бы с ним расправиться.
Мать не плакала, не стонала – просто глядела исподлобья, будто бы решаясь на рывок, на побег. На невыносимо долгое, тягучее мгновение они и застыли так, странная изуродованная семья, с презрением скользящая друг по другу взглядами, недвижимая, неспособная этот круг разорвать.
Первым взгляд отвел отец – Дана подумала поначалу, что ей послышалось.
– Да делайте вы что хотите, – отчетливо сказал он и ушел на кухню. Крепко, на тряпку, запер за собой дверь.
Дана переглянулась с матерью, но так и не смогла ничего сказать. В руке она сжимала охапку грязных бумажных салфеток – то ли думала ткнуть ими отцу в нос, то ли схватила первое попавшееся со стола, как оружие. Оружие не пригодилось. Может, отец прочел что-то в Даниных глазах. Может, его уже понемногу подтачивала болезнь.
Может, он просто, в конце концов, устал от себя самого.
– Чего ты сидишь?! – шепотом заорала Дана и поволокла мать наверх. – Бегите!
Вдвоем они собрали какие-то документы и заначки, мать бросила в трикотажную пыльную сумку зубные щетки и последний тюбик пасты, ворохом затолкнула трусы и лифчики, взяла зачем-то пульт от телевизора и спросила судорожно:
– Дети, вещи, как?
– Взяли. – Дана махнула рукой. – Вы же не на Северный полюс… Подожди!