Она чувствовала во снах боль. Кажется, были даже запахи – железная горечь крови от выбитых зубов, кислый дух его пота. Но Дану ведь отец никогда не бил по челюстям… То ладони отца превращались в каменные тяжелые молоты, то от него самого оставалась лишь нога, то он хохотал с таким удовольствием и повизгиванием, что Дана просыпалась, как от будильника. Извинялся, конечно, ползал на коленях, раз даже воткнул себе в живот нож – смотри, мол, на что я ради тебя способен. Дана запомнила, как лихорадочно закрывала рану дешевой елочкой, подарком Али, плакала и умоляла его прекратить – будто горячую кровь можно было остановить словом.
После этих снов в ней снова вскипала злость. Хотелось, чтобы отец сгорел от температуры, умер в больнице на аппарате ИВЛ, долго мучился перед смертью, – невозможно было представить, что в один из дней он спокойно поднимется с дивана и снова над Алей и Лешкой нависнет эта беда.
У них все еще было впереди.
Но Дане хотелось, чтобы это «впереди» никогда не наступило. Даже если придется сделать для этого что-то, чего никак не хотелось даже воображать…
А потом он тонкой тенью проходил по обоям – Дана давно сняла бесполезную простыню-дверь, – и его беспомощно торчащие лопатки, и худой изгиб спины, и сгорбленность, и обрывающееся раз за разом дыхание… Дана специально распаляла в себе ненависть, чтобы не жалеть так сильно, не переживать за него, но отец снова стал человеком, снова превратился в не самого плохого отца, и от этого самой Дане становилось невыносимо.
Вскоре она вернулась к работе почти в полную силу и теперь днями напролет сидела перед компьютером, едва успевая за бегущими по клавиатуре пальцами. Она нашла неплохой приработок с курсовыми, несколько сложных и объемных рефератов, договорилась на должность онлайн-репетитора для четвероклассника. Конверт казался ей утерянным навсегда, и она старалась не печалиться по поводу накопленных денег. Теперь ей нужны были новые средства, чтобы сбежать.
Иногда мягкой кошачьей лапкой дотрагивалось робкое, наивное – а вдруг отец изменится? Переживет болезнь и беспомощность, времени на раздумья у него сейчас предостаточно, и хотя бы постарается больше не давать воли рукам. Но Дана, при всей своей юности и глупости, которую признавала сама (и считала это признание хотя бы небольшим, но доказательством своего взросления), уже не верила в такие сказки. Как не верила и в его слова.
На смену беспокойству «ударит – не ударит» пришло осознание, что за тонкой фанерной стенкой, за набитыми в шкафы вещами от невыносимой болезни сгорает человек. Родной человек.
Часто звонила матери. Дана расспрашивала, желая быть в курсе каждой мелочи, где и как они обустроились, мать отвечала расплывчато – они у далекой знакомой, которая тоже растит маленькую дочку, но без мужа, и дочка эта воюет с Алей, они без конца дерутся за игрушки и за мам. Лешка сутками напролет пропадает по дворам. Она не рассказывала никаких деталей: ни адреса, ни имен, словно боялась, что отец выпытает это у Даны и, прихватив топорик для мяса, приедет восстанавливать свою справедливость и мир в семье. Дана шепотом, едва различимым даже для самой себя, рассказывала, что отец очень слаб, он почти не встает и не ест. Мать изображала сочувствие, командовала, где найти рыбные замороженные котлеты и на сколько частей рубить куриные голени на бульон, но голос ее оставался стерильным. Они обе готовились принять любой исход, и неизвестно еще, чего боялись больше.
Они не обсуждали, бьет отец Дану или нет, но мама как будто и сама понимала все по ее тону, паузам, вздохам. Какой бы слабой и ни на что не годной Дана ни считала свою мать, та все же мало походила на монстра и наверняка уже тем вечером, сбегая по ступенькам, просчитывала риски и искала обходные пути. Каково ей было оставлять старшую дочь взаперти с мужем, насчет которого она не питала никаких иллюзий? Он мог не рассчитать, переборщить, его подломила вся эта кошмарная сцена, а сломленный человек способен на многое, если не на все. Дана могла просто «исчезнуть», и тогда весь остаток жизни мать искала бы ее по чердакам и колодцам, лесополосам в степи, оврагам, мусорным ямам… Пока она лежала, скорчившись, за стенкой шкафа и слушала, как муж «воспитывает» дочь, все же сохранялся мнимый, но контроль – если станет совсем худо, она поможет.
Тут помощи ждать было неоткуда.
А может, все это Дана сама приписывала матери, только бы относиться к родителям лучше, полюбить их всей душой, прощая за мелкие несовершенства? Кто знает?
Страшнее всего было заговорить о том, хочет ли мать вернуться. Потом, насовсем. И хотела бы она, устроив малышей в безопасности, вернуться на защиту Даны? Думала ли хотя бы об этом? Было ли ей страшно, или стыдно, или больно той ночью, когда ничего не было ясно, кроме старой, оставшейся неизвестно от кого раскладушки, списка забытых вещей в голове и черных сощуренных глаз?
– Я могу вернуться, – сказала как-то мама. – Буду ухаживать за… выхаживать вас. Еду готовить, чай греть, таблетки давать. Если совсем плохо.