Она думала, что привыкла к любым боевым действиям Сахарка, но оказалось, что нет, – хрупкий лысый кот, выглядевший как мумифицированный скелетик, когтями повисал на бедрах, грыз электрические провода, его рвало без остановки. Маша вздрагивала от вида глюкометра, все чаще хихикала неизвестно чему, боялась остаться в квартире одна (не одна, а с ним). Она плакала из-за приближения обеда, все чаще отказывалась от еды, а потом обжиралась до рвоты и ненавидела себя пуще прежнего. Забросила школу и прогуливала уроки, но слоняться по безлюдным улицам оказалось невыносимым, и она быстро вернулась за парту; домашки делала кое-как, потонула в двойках и тройках, но Оксане было не до ее учебы, а больше Маше незачем было хорошо учиться. Жизнь рассыпалась, как песчаная горка на июльском пляже, – раньше ее кое-как держало водой, но теперь песок иссушило солнце, и во все стороны потекли бледно-желтые ручейки, проходящие сквозь пальцы. Маша складывала ладони молитвенным ковшиком, начерпывала песка сверху, но и это не помогало.
Маша не понимала, что делать.
В последний день перед папиным отъездом они сидели в гостиной. Папа пеленал визжащего Сахарка, Маша стравливала воздух из пластикового шприца. Вокруг них, словно на вокзале, громоздились сумки и тюки из ветхих простыней, которыми давно никто не пользовался. Вещей у папы оказалось немного, почти всё – книги, пухлые томики и изрезанные ручкой блокноты со стихами, немного одежды, пара мятых фотографий. Маше это напоминало проводы очередного мертвеца, только не было стеклянной банки с душой или Виталия Палыча.
Душа все еще сидела под папиными ребрами.
– Поехали с нами, – снова предложил он, управляясь с котом.
– А этот? – Маша мотнула головой.
– С собой возьмем. В переноску – и в плацкарт.
– Ему нужен сертификат о прививках, билет отдельный, вагон специальный, для животных… И как мы приедем вообще? Сиротка с бешеным котом в довесок к папиной музе и ее троим детям. Не вертись, сказала!
Она вогнала иглу под кожу, и Сахарок дернулся так, что едва не вырвал папу из кресла. Завизжал.
Обошлось.
– Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. И никакая ты не сиротка, ты – моя дочь. Сколько повторять-то можно? Поехали.
– Я же не одна. – Маша воткнула под холку вторую иглу и рывком впрыснула лекарство. – С Оксаной буду жить.
– Ты ведь даже мамой ее не называешь. – Он скривился, будто съел недозрелый виноград.
Маша пожала плечами:
– И что? Это показатель, что ли? Я подработку нашла, в развивающем центре, частном. Буду с детьми заниматься, приглядывать, как нянечка. Вдвоем проживем.
Он кивнул, будто проблема была только в деньгах, – папа уедет, а Оксана с Машей, и Сахарок заодно, умрут от голода, от перерубленного электричества и полного бессилия. Почесал кота за ушами, отбросил, как ядовитую змею, – Сахарок рванулся назад, передумал и привычно обиженно заполз под диван. Маша собирала салфетки, бутылочки из-под лекарств, шприцы. Ее давно не пугали иглы.
Она уже столько наплакалась, сколько перетерпела, что не осталось сил кидаться папе на шею и заламывать руки. Честно говоря, ей хотелось, чтобы он побыстрее уехал, – затянувшаяся эта пытка действовала на нервы куда сильнее, чем сам его отъезд. Маша хотела верить, что папино наваждение пройдет. Маша надеялась, что это не навсегда. И в то же время понимала, что он вряд ли одумается. Переживать расставание снова и снова не хотелось, уезжает – и уезжает, его выбор.
Но в одном, в отличие от всего остального, она не сомневалась. Она хотела, чтобы папа нашел свое счастье, чтобы хоть кто-то из них был полностью и абсолютно счастлив, пусть ненадолго, хотя бы на день.
А Маша выдержит.
На всякий случай она готовилась до поступления жить с Оксаной вдвоем. Та не закатывала истерик и не повышала голоса, помогала папе собирать сумки, перестирывала его футболки и гладила единственные парадные штаны, в которых папа ходил на встречи местных поэтов или выставки художников в библиотеку с сухими кактусами и ярко-бордовыми жалюзи… Оксана решала вопросы с документами и билетами, и даже спали они в одной кровати, как раньше. Только лицо Оксаны совсем отвердело, словно гипсовое, и говорила она теперь будто бы через силу, цедила слова. Она размыкала губы, только чтобы одернуть Машу:
– Положи хлеб, и так сахар зашкаливает.
– Не горбись, ходишь как крючок.
– Хватит чавкать.
– Иди за уроки, хватит в телефоне сидеть.
Маша кивала, съеживалась и делала все по-своему.
Пустота еще заполненного людьми, но уже одинокого дома давила и внутри головы, и снаружи, словно Маша спускалась в черные морские глубины: росло давление, ныли барабанные перепонки, а она все никак не могла рвануться на поверхность…