Галка так надеялась, что квартира после огромной Кристининой мечты, ради которой (и ради сохранения памяти своих подопечных, конечно) они столько перебрали, столько выбросили и столько оставили на масляных пыльных полках в гараже, будет уникальной, что стало и обидно, и жалко… Сродни предвкушению новогоднего волшебства: стоишь такой, в бантике и с бенгальским огнем в руке, смотришь в окно, за которым вот-вот мелькнет седобородый волшебник, а за стенкой дерутся пьяные соседи, мама дремлет под пледом, потому что поздно вернулась с работы, достала с вечера приготовленные оливье и селедку под шубой, а от шампанского ее совсем развезло… Ни волшебства, ни праздника. Галка в такие моменты приклеивалась к кухонному окну, смотрела на чужие салюты и объедалась конфетами из школьного подарка, а потом прятала фантики на дно мусорного ведра, чтобы мама утром не устроила выволочку.
Мама…
Она сама. Мысли приходили все чаще и чаще.
– А вам все чистенькое и прибранное подавай, – заворчал Палыч каким-то тихим, почти неразличимым голосом, словно домовой.
Закрыл дверь, вдохнул полные легкие, постоял, разглядывая то наваленные в углу ботинки, то вязанный из старых ниток половичок.
– Было бы так, вас бы и не звали. Разувайтесь давайте, не топчите.
– Так все равно нам мыть, – фыркнула Дана, но мокрые ботинки сняла и даже влажные носки в них сунула, оставшись босиком.
– Зато сколько памяти, – почти в восхищении пробормотала Маша, которая уже заглянула в единственную комнату.
– Ага, даже слишком много на нас. – Кристина протолкнула ее в зал и вошла следом.
Галка ненавидела такие квартиры: захламленные, заваленные сломанной или расшатанной мебелью, никому не нужным изодранным тюлем, смотанным в тюки и перевязанным бечевкой (выбросить-то жалко); с подшивками эротических газет или народными рецептами в брошюрах на тонкой дешевой бумаге в секретерах и мебельных стенках, где из каждого шкафа потоком низвергалось все, что годами, десятилетиями напихивалось и утрамбовывалось, копилось, хранилось… Тут не было грязи, присущей квартирам стариков, когда под подушкой находились очистки от колбасных кругляшей, а пятна разлитого у плиты кефира подергивались зеленой корочкой плесени, нет. Здесь просто было все, что удалось нажить одному человеку, неизвестно зачем оставленное, сложенное друг на друга, наваленное впопыхах. Потом разберемся, ведь главное, что лежит.
Палыч стоял в дверном проеме, Кристина выуживала из хрустального блюдца связку перепутанных, завязанных узлами янтарных бус, Маша откапывала среди журналов и бумаг черно-белые фотографии с измахраченными краями. Дана нашла сальные стоптанные тапки.
Квартира давила. В ней не было воздуха, не было света – ранняя весна не пробивалась, и хотя за окнами деревья щетинились колючими, безлиственными ветвями, тут уже стоял предвечерний полумрак, и пришлось зажигать пыльную люстру. Слабые лампочки не сильно помогли разогнать тени по углам – потому что углы были завалены одеждой, свернутыми коврами, журнальными вырезками в рамках, ящиками из-под рассады, мешками с землей (землю-то зачем хранить?!), пустыми банками из-под кофе, коробками из-под чая, сметанными баночками и…
У Галки зарябило в глазах. Ей хотелось уйти, выйти покурить в подъезд, там пахнет кошачьей шерстью и лужицами грязной воды с их ботинок, но там проще, там нет такого столпотворения вещей, где каждая кричит: посмотри на меня! Я, я особенная, меня с восьмидесятых хранили в этом углу, я здесь прожила больше, чем обои или деревянный скрипучий пол, так отдай мне дань уважения, хотя бы пять, хоть три секунды не отводи взгляда…
Вещи шептали, зазывали, как продавцы мяса на рынке. Галка замечала, что этот хламовник действует на всех гнетуще: примолкли, разглядывая жесткие ковры, пустые трехлитровые банки с глянцевыми боками, брошенную вышивку, пучеглазую птицу с ярко-синим хвостом…
– Лютикова Анют… Анна Вадимовна, двадцать один год.
– Да не поверю. – Кристина открыла дверцу бара в деревянной стенке, и на ладонь ей выпрыгнула пустая коробка из-под поляроида. – Она еще не родилась, когда тут начали собирать эти… «сокровища».
Губы ее исказились. Галка поняла, что не одна чувствует на себе тяжелый взгляд мертвой квартиры. Притихла и Маша, зарылась взглядом в одну из самых небольших и миролюбивых на вид куч.
– Правильно говоришь, – вздохнул Палыч и почесал шею, – это квартира ее бабушки и деда. Вернее, просто бабушки – когда Анна родилась, деда уже не стало, она и не знала его никогда.
– Значит, это бабушка, как муравей, сюда столько натащила?
– Она. Единственное, что в ней было… ну, не плохого даже, так, неприятного. Ничего не могла на помойку вынести, особенно то, что ей напоминало… Ладно, мы про Анну Вадимовну тут. Двадцать один год, сердечный приступ.
– Еще маловероятней, – влезла Галка, только бы не вслушиваться в глухой утробный шепот. – Какие проблемы с сердцем в двадцать лет?