– Это, дамы, нам уже ехать пора, – снова бесцеремонно вклинился в ее мысли Палыч. – Поздравляю вас, такие маленькие, а уже в музее… Не зря коробки ваши на спине таскал. Но… Мне заявка поступила, через час неподалеку – сделаете? Или сбор объявлю?
И он глянул на них с такой надеждой, которой прежде в Палыче не наблюдалось, – столько в ней было человеческого, незатаенного, что Галка мигом насторожилась. Палыч щурился, как на ярком солнце, ждал.
– Я – за. – Дана присела на корточки, обняла верткую Алю.
– Я тоже. – Маша вернулась от Стаса запыхавшаяся, как от долгого бега.
– Поехали тогда. – Галка готова была ринуться вперед даже без пальто. – Отлично вечерок закончим, да? Атмосферно. Самое то.
Палыч затолкал в машину и Кристинину маму со Шмелем, и своих внуков, и даже для Али с Лешкой место нашлось. Машина качалась и подпрыгивала, скрипела дряхло, по-стариковски, а в стеклах мелькали детские лица. Остальные стояли на крыльце и синхронно махали руками, расплывались в улыбках. Нагретый воздух пах теплом и скорыми древесными почками, молочно-зелеными, клейкими. Столько вокруг было жизни, расцвета, преодоления, что хотелось засмеяться.
– Как же здорово, а, – шепотом сказала Маша, будто боясь потревожить это хрупкое, вечное.
И каждая вдруг вспомнила свою потерю, свою беду, что осталась в зиме, в пурге и вьюге. Все они надеялись в этот миг, что весной жить станет легче.
…Палыч ждал их на обветшалых задворках улицы: всюду слякоть, лужи и грязь, но по воде скачет солнце, горячее, от него краснеют ладони и щеки, и даже унылый городок кажется зарумянившимся, улыбчивым. До того времени волонтеры бродили по городу, хохотали, топали ботинками в лужах, как дети, купили бутылку газировки на всех (и маленькую стеклянную баночку с гранатовым соком для печально-улыбчивой Маши), гоняли голубей, терли тополиную кору… Галка заметила, что на экране блокировки у Кристины стоит фотография сына – вместе с тем, как Кристина бережно приглаживала на макушке у Шмеля темные волосики, это что-то да значило. Галке, самой желчной и невыносимой, казалось, что Кристина ведет себя как в клетке: рано или поздно рванется, погнет прутья и выберется на свободу, и тогда не поздоровится всем. Или же она и вправду стала мягче?.. Пусть хотя бы у нее все получится.
Палыч вел их то за гаражами, то по раскисшим тропинкам, по разбухшим поддонам и кускам выгоревшего линолеума; по дуге обходил помойные баки, подныривал под отогнутую сетку-рабицу. Галка, которая впервые оказалась в этом районе, сразу почувствовала неладное, но не стала делиться подозрениями. Кристина по телефону талдычила что-то матери (кажется, о температуре воды и чайных пакетиках с чередой – их сначала следовало заварить в кипятке и лишь потом сливать его в ванночку), Маша жевала сушку с виноватым видом, будто сушка эта теперь шла следом и колола ее то в бока, то в поясницу, и только Дана молчала, погруженная в себя. За хохотом и болтовней они будто скинули каждая по грузу, отвлеклись, снова стали молодыми и беспечными, но молчание возвращало им мысли, ненадолго зависшие в теплом воздухе.
Возвращало оно и Галкину маму.
– Пришли. – Палыч остановился перед лавочкой без спинки: сплошь облезлые за зиму дощечки, прежде яркие, красно-желтые. Постоял, словно не пускало его что-то. Добавил: – Третий этаж.
Сумка с пергаментом-планшетом и стеклянной банкой у него на плече виделась неподъемной – Палыч весь перекашивался, одной стороной тянулся к земле, того и гляди упадет, утонет в мути из талого снега.
– Почему свиток? – вырвалось у Галки. – Можно же что угодно выбрать.
Палыч замешкался:
– Люблю, понимаешь ли, старину. Разве по работе моей не видно?
– Видно, – хмыкнула Галка. – А вы разве не пойдете?
Палыч резко дернулся, кивнул ей, погладил рукой голову, успокаиваясь. Первым пошел к домофону.
Квартира оказалась однушкой, это всегда счастье: чем меньше квадратных метров для уборки, тем больше времени останется на общение и разбор памятных вещиц. Квартира была полна чужих воспоминаний, обрывков памяти, мелочей и мебели – тоже плюс, значит, с пустыми руками они не уйдут, хоть белый короб и остался у Даны в гараже. Ее мать подумывала продать бесполезный гараж и заодно отцовскую колымагу, но Дана экстренно учила билеты по вождению и грудью стояла за старенькую боевую «шестерку».
Гараж оставался лишь ее местом, надежным убежищем, пристанищем для души.
На этом плюсы праздничной, поствыставочной квартиры заканчивались. Стоило распахнуться входной двери (обитой липковатым старческим дерматином с позолоченно-зелеными кнопками), как в ноздри шибанул знакомый запах: трухлявая мебель, залежи пыли и желтой бумаги, испорченные овощи на подоконнике; вонь и теснота…
Галка застонала в голос, к ней присоединилась чихающая Кристина.
– Опять свалка!