Мысли о Коле не ушли, наоборот, они стали приходить все чаще, звучали все настойчивей – в переезд Маша не особо поверила, а если учесть Оксанин интерес, то дело и вовсе принимало странный оборот. Наевшийся Сахарок привычно забился под диван и орал оттуда дурным голосом, а Маша снова поддалась приступу тоски, безграничного своего одиночества, и сосредоточилась на расследовании.
Она прислушивалась к чужим разговорам, слухам, шепоткам. Попробовала расспросить Юлю-моль – та в любую карантинную перемену, когда нельзя было выходить и нельзя было спускать маску с носа, сидела, таращась перед собой, и в кровь расчесывала воспаленное лицо. После того случая с пирожком Маша надеялась, что обретет если не подругу, то приятельницу, – они будут перебрасываться пустыми фразами о тесте по литературе, о разыгравшейся метели с ледяным дождем, о чем угодно, лишь бы поговорить, но Юля упрямо молчала. Молчала и Маша.
Про Колю одноклассница ничего не слышала, зато взглянула так, будто Маша встала перед ней, прорвала пальцами кожу и раздвинула ребра – загляни, мол, что у меня внутри. Больше вопросов Маша не задавала.
Выяснила немного о Колиной семье: сестренка, как и прежде, ходила в садик, мать работала в разливной пивнухе, а это значит, что переехать они никуда не могли. Вряд ли Коля сделал бы это один – в графе «отец» в школьном журнале у него стоял жирный прочерк.
В конце концов один из Машиных одноклассников с родителями побывал на кладбище – недавно у него умерла бабушка, и надо было подсыпать земли на зиму, чтобы могила не провалилась. Одноклассник заметил неподалеку свежий бело-золотистый крест, возвышающийся над остальными могилами, словно ангел с нарисованными крыльями. Венки густо укрывали землю и снег, пряталась в пластиковых венчиках выцветшая фотография, а на табличке блестело Колино имя.
Даже если бы Маша и не играла в детектива, этой новостью ее наверняка сшибло бы с ног – оба класса гудели так, что эхом отзывалось в каморке у поварих и в подвале, заваленном списанными партами и коричневыми досками. Маша не вмешивалась, только чутко слушала, ощущая себя слоном с огромными ушами-локаторами. Версии строились самые разные, одна другой кровавее, жадные слушки мелькали то тут, то там, на время все забыли и про карантин, и про учебу, и про влюбленности – остался только силуэт сгорбленно-рыжего Коли и его высокий белый крест.
– Хватит вам, – не выдержала Машина классная руководительница, закатывая глаза в приступе нервного тика. – Да, в параллели у вас умер мальчик, царствие ему небесное. Сердечный приступ, клапан митральный у него плохенький был, с детства лечили, наблюдали, но не спасли. Может, перед экзаменами волновался сильно, я столько раз повторяла – пересдать ЕГЭ на другой год вы сможете, а вот из петли в случае чего… Не надо мне, в общем, такого. Плохо вам – топайте к психологу или к врачу, а то вся школа на ушах, первоклашки шепчутся, господи, прости наши души грешные.
Классная, проговаривая все это, хрустела тонкими, испачканными в мелу пальцами и смотрела то в сторону, то на облезлый потолок, то в окно, лишь бы не на своих подопечных. Маша попыталась поймать ее взгляд – глазки под толстыми учительскими линзами выглядели крошечными и беззащитными. Маша снова не поверила ей.
А потом слухи разом перестали крутиться вокруг расчлененки, убийства из-за материнских долгов в пивнухе или донорства органов и сошлись на единственной версии, пересказанной столько раз, что Маша чутьем поняла – это правда.
Коля повесился.
Никто не знал почему, и слухи стремительно потекли в эту сторону, но Маша понимала, что поиски ее зашли в тупик, до правды уже не докопаешься. Может, он был бесконечно одинок, страдал без отца или ревновал мать к младшей сестре. Может, близкое окончание школы пугало его сильнее, чем Машу: экзамены, поступление и взрослая жизнь, где не будет помощи от Оксаны и надо решать все самой… Может, он уже пристрастился к выпивке или к чему покрепче, такое тоже бывало.
А может…
Только вот мысль о том, что человека далекого и, по сути, незнакомого, пусть и ходил он, растрепанный и рыжий, по тем же школьным коридорам, больше нет, ударила неожиданно хлестко. Вечерами Маша рано уходила в спальню, ложилась на кровать и рассматривала комнату, заполненную тьмой и бледными тенями. Был себе человек, покупал пирожные-корзиночки в столовой, получал тройки или пятерки, а потом повесился. И нет его, и больше никогда не будет.