Зеленые рыбешки с рисованным блеском в резиновых боках, воблеры и божьи коровки, хрупко позвякивающие хвостики и разрисованные бело-черные глаза – из коробки пахло подгнившей тиной и речной водой, рассветом, туманом в пойме реки. Саша убегала на рыбалку, как только приходила весна и снег чуть сходил с полей, – устраивала складной стул среди сухих камышовых зарослей, без конца поправляла камуфляжные штаны и обжигалась чаем из термоса.
– Ты улыбаешься, – заинтригованно шепнул Лешка.
Дана и правда сидела на ковре, раскачиваясь, и вслушивалась в плеск рыбин и лягушачье кваканье, следила то за ярким пятном поплавка, то за туго натянутой леской. От запаха жареных карасей на кухню тянулись обитатели общаги, и Саша щедро угощала всех уловом. Пыталась заговаривать с женщинами, но те отворачивали плоские серые лица и кутались в байковые халаты. Саша тянулась к детворе, но ребята глядели на нее недоверчиво и, едва ухватив горячий хвост, обжаренный в яйце и сухарях, мигом прятались за дверью. Саша не расстраивалась и из-за пустых вылазок на реку, она готова была вечность сидеть на берегу, слушая тишину и разглядывая плывущие по течению листья.
Никто не заметил, как проснулась Аля. Она нашла выпавшую из короба блесну и проколола палец, зашлась негодующим ревом. Дана с Кристиной вместе кинулись к выдвижному ящику стола, где хранилась перекись водорода. Лешка, устав таращиться по сторонам, снова склонился над телефоном, а Маша сидела у него за плечом и подсказывала. Комната быстро подошла к концу: последним завернули ковер, и Галка похлопала по его мягкому боку, как будто прощалась с верным другом.
– А это куда? – спросила грубовато, почти по-мужски.
Дана всмотрелась в ее лицо.
– Сам отвезу… – Палыч заалел кончиками ушей. – Нуждающимся.
– Ага. – Кристина обнажила зубы в ухмылке. – Нуждающимся Виталиям Павловичам.
– Разговорчики! А то я не знаю, как вы и деньги тащите, и коробки эти свои, «для искусства». – Он тоненько передразнил. – Ну-ну. Нечего мне тут святых строить.
– Мы вообще-то память пытаемся сохранить… – подала голос Машка.
– А я чего, по-вашему, ворую?!
Поспорили еще, но как-то нехотя, словно по привычке. Незаметно сами для себя разбрелись по домам. Галка побелела губами от телефонного звонка, но после короткого разговора выдохнула, кивнула Дане и уехала к матери. Вызвала такси Маша, сбежал Виталий Павлович с добытыми блеснами, и только Кристина никуда не торопилась. Дане тоже пора было вести мелких домой.
На улице неожиданно потеплело: с неба хлопьями валил мягкий снег. Сияющее покрывало чуть приглушало холод, идущий от земли. Аля замешкалась на крылечке, пытаясь ухватить пригоршню белых мух варежкой, Дана в полные легкие дышала морозом, Лешка улыбался. Кажется, приключение удалось.
Вместо дома они пошли на детскую площадку в соседний двор. Дана присела на качели, поскрипывающие от мороза, как несмазанные механические суставы, а мелкие взялись за очередного снеговика. Снег пошел сухой и пористый, он не лепился, и Аля капризничала, а Дана покачивалась на месте и прислушивалась к засыпающему городу. Едва тлели над их головами окна в девятиэтажках, проносились мимо собаки, волоча за собой на поводках хозяев, снегопад глушил и звуки, и запахи. Даже мыслей в голове не осталось, все укрыло густой белой тяжестью.
Молчала и Саша, разглядывая последний снег.
Дана искала среди туго набитых туч проблески колких звезд, носки ее ботинок цеплялись за мерзлую землю.
– А чего эта Галка такая странная? – спросил Лешка, когда очередной ком из свежего снега рассыпался, словно сахарная пудра, и Аля вновь захныкала.
Дана не хотела отрываться от неба:
– У нее мама умирает.
– А разве можно без мамы как-то? – Аля уже вовсю топтала так и не родившегося снеговика, и Дане пришлось вмешаться, потуже затянуть ей шарф и поправить варежки, чтобы не простыла. Ветром кусало за лицо.
– Без мамы… Можно, наверное. Я не знаю.
– Лучше бы без папы. – Лешка смотрел себе под ноги, будто надеялся отыскать там ответы. – А отец у нее есть?
– Нет, она его не видела никогда.
– Везуха…
– Да ладно вам. – Дана поморщилась. – Нельзя так говорить. Без папы и уж тем более без мамы всем непросто. А идеальных людей вообще не бывает.
– Да лучше уж одним жить, чем… – одними губами шепнул Лешка, и снег съел его слова.
Аля вскарабкалась к Дане на колени, и, кажется, минула бесконечная полярная ночь, прежде чем снегопад перешел в колючую ледяную крупу, а потом и вовсе оборвался на полуслове. Двор сиял белым, холодным светом, от ветра приходилось закрывать сестру рукой. Скрежетали качели, умирал свет в окрестных домах. Дана надеялась, что к их приходу отец еще не вернется после своих дел, и радовалась малодушно, что малышня будет толкаться с ней плечами в прихожей, – при них отец не посмеет ударить.
В тот вечер внутри у Даны мелькнуло счастье: маленькое и очень торопливое, разлилось по рукам и ногам неизвестно от чего: то ли от снегопада, то ли от упокоившейся Сашиной души. Дана потянула за цепочку соседние качели, обхватила рукой Лешку и крепко прижала Алю к груди. Шепнула им: