– Очень приятно, Оксана Леонидовна. Маски, перчатки с собой?
Маша суетливо полезла в карман, Кристина мотнула головой.
– Пойдемте, я все выдам. И поответственней, у нас вообще-то пандемия. И учреждение по работе с детьми.
Не обращая на Машу внимания, она схватила когтистой рукой Кристину под локоть и потащила следом, как надоедливый чемодан. Кристина встала через силу, подождала, пока Маша их догонит, и только тогда стала медленно подниматься. Лицо у Оксаны Леонидовны схватилось камнем, но глаза оставались все такими же равнодушными. Ее спокойствию могла бы позавидовать даже флегматичная Кристина.
– Ничего у тебя маман, – улучив минутку, шепнула она Маше.
– Красавица. – Вздох. – И очень сильный человек. Только она не мама мне, а мачеха. Приемная мать, если точно. Я ее Оксаной зову.
– Как будто неживая прямо… Подмороженная.
Маша вздохнула еще раз и пожала плечом, но не ответила. Оксана же то и дело поправляла ее скучающим тоном:
– Не крутись, много суетишься… Выпрями спину, горбатость никому не к лицу… Мария, улыбнись. Без улыбки на тебе лица не видно.
И Маша скалила зубы, и послушно прямила спину, и становилась похожа на манекен, к которому упрямо прикладывают человеческие остывшие руки и ноги при помощи слюны и показного равнодушия. Ничего в ней, краснощекой и вечно будто пристыженной, не было от мачехи Оксаны. Кристина искоса наблюдала за ними, развалившись на огромном плюшево-мягком диване с прошитыми крест-накрест подушками: такие диваны без разбору покупали лет двадцать тому назад, терпели ломающиеся железные суставы или протертую обивку, а потом все равно дружно рубили топорами и выносили на мусорку. Судя по тому, что один диван был кремовым, в ромбах и кругах, а другой – красно-полосатым и венчало все это великолепие затертое кресло будто бы из вельвета, Кристина не сомневалась в их происхождении.
В общем зале уюта тоже не нашлось: пустая комната с бездушными стрекочущими жалюзи на окнах, слепящий электрический свет и линолеум в заплатках. Заглянула к ним какая-то тетка с гулькой и очками в толстой оправе, сунула Кристине документы на подпись, сразу пачкой. Попросила надеть маску получше, прижать к носу – нечего детей заражать.
Потом другая тетка с волосатой родинкой на лице долго и нудно объясняла, что все ценное надо сдать в кабинет, детей обнимать запрещено, вопросов им не задавать, на родителей не смотреть. Кристина не стала уточнять, можно ли всех их хотя бы покормить сквозь прутья клетки, как в зоопарке, и в очередной раз выслушала про маску, покивала для приличия. Ее едва ли не обыскали, унесли сумку в чей-то кабинет и вручили самую дешевую медовую акварель и листок из принтера, тонкий, слабый. Сказали, что при виде ее самодельного этюдника и масляных красок дети могут позавидовать или расплакаться.
Происходящее нравилось Кристине все меньше, тем более что Маша пропала – ушла и не вернулась. Спряталась от неживой своей мачехи, идти и расколдовывать ее, что ли?
Зато потянулись дети с родителями: бабульки, от которых тяжело пахло старостью и унынием, без конца подтягивали драные колготы, поправляли платки и юбки и косились по сторонам, словно ожидая удара; глубоко пьющие матери с лоснящимися плоскими лицами, которые уже немного поддали с утра и теперь доверчиво улыбались миру, а еще суетливые отцы, руки которых словно против воли бегали по коленям, груди, животу и никак не могли успокоиться. Кристина забилась от них в дальний угол и схватилась за упаковку акварели, как за щит. Ей тоже хотелось сбежать, но ведь она обещала…
А поэтому расслабила лицо и плечи, выдохнула, улыбнулась кому-то из детей. Надо смотреть, впитывать, вдохновляться. В таких местах ударяет чаще, сильнее всего.
Ребята сидели на полу и на диванах, прижимались к мешковатому боку очередной бабушки или прятались за худым, как рыбья кость, отцом. Вроде бы дети как дети: причесанные, с заколочками на волосах, с криво обстриженными жидкими челками. Мальчишка лет четырех прижимал к груди огромный ярко-желтый самосвал, о котором Кристина в детстве и мечтать не могла (а уж Шмель тем более), другая девочка, первоклассница на вид, была в нежно-розовом воздушном платье, как настоящая принцесса (и стоптанных пыльных кроссовках, но это ладно)…
Лица у всех детей были одинаковые. До такой степени симметричные, что становилось жутко. Прикрытые будто в полудреме глаза, пресные физиономии: ни улыбки, ни горестно поджатых губ, – ребята ходили из угла в угол или послушно сидели с родителями и смотрели перед собой, тихие, уставшие от жизни дети-взрослые. В них будто бы потухло что-то, исчезли детская живость, вертлявость, любопытство. Будто вынули из маленького тельца душу и отправили на улицу гулять пустым.