…До позднего вечера, пока не погасло небо и не загорелись прямоугольники окон в девятиэтажных домах, Кристина слонялась по городу и пыталась растревожить то чувство, которое вызвал в ней повзрослевший Виталик. Дядька внутри царапался и подвывал, а Кристина думала, что он не просто память или эмоции, а настоящий человек, только очень маленький и тихий, и что встреча эта далась ему невыносимо. Чувство было чужим, и что-то внутри Кристины отторгало его, как пересаженную почку, – она же во благо, поможет выжить, а температура под сорок и страшная боль. От Шмеля кислило во рту, и Кристина понимала с печальной ясностью, что встреча в комплексном центре социального обслуживания не помогла ни ей самой, ни детям, как бы она ни старалась.
Печаль сменилась принятием. Кристина нашла лавочку почище и посуше, склонилась над планшетом и в три росчерка доделала вредную Паранойю. Что-то нашлось в ней самой, в Кристине, помогло разобраться и расставило все по местам, но так и не поддалось пониманию. Кристина добавила бликов на задний фон, сделала глаза чуть ярче, пригладила вздыбленную шерсть и придирчиво сравнила кошачий портрет с фотографией. Отправила работу заказчикам, сунула планшет в рюкзак и всмотрелась в быстро темнеющее беззвездное небо.
Теперь ей будет чем заплатить за квартиру и Шмель не окажется на улице. Разве она плохая мать?
…Тем вечером Дана стучалась не сильно, жалела кулаки. Звук выходил слабый и беспомощный – пришлось доставать ключи и звонко греметь ими, грозя перебудить весь подъезд. Выползла сонная Лилия Адамовна в пластмассовых бигуди, которая так и не дождалась концерта и не стала взламывать соседскую дверь, потом протяжно зевнула и заговорщически прошептала Дане, что дочка-то совсем того, повесилась, наверное.
Все внутри Даны ухнуло вниз, и она заколотила ключами.
Отец привычно раз за разом набирал ее номер, гудел мобильник, и Дане казалось, что в мире вообще ничего не осталось, кроме телефона, затхлого подъезда и любопытной соседки. А еще подруги, болтающейся в петле.
– Зря приехала, – в конце концов просипели из-за двери, и Дана зажмурилась.
Лилия Адамовна же, заскучав, вернулась в квартиру, но от двери не отошла – слышно было, как топчется на пороге.
Дана снова грохнула ключами по железу:
– Открывай, сказала! Как маленькая.
– Удаленькая. Домой топай.
– Я дверь вышибу.
– Силенок не хватит.
Голос тихий, больной и потерянный. Храбрится еще, но через силу, для видимости. Дана помнила, как Галка судорожно шептала в телефонный динамик, и от шепота этого становилось зябко.
– Соседи вызовут ментов, – предупредила Дана.
– Так не ори.
– Или я сама в дежурку позвоню. Скажу, что тебя три дня никто не видел, пахнет мертвечиной, и вообще…
– Я же орать буду, как приедут. Двери откажутся вскрывать.
Дана слишком устала, чтобы без конца обмениваться подобными выкриками.
– И долго мы еще так баловаться будем? – со вздохом спросила она.
Скрипнул замок, и дверь медленно-медленно поползла в сторону. Снова ожил телефон в кармане, лишая Дану желания даже порадоваться своей маленькой победе.
– Я все равно не понимаю, почему нельзя в телефоне все обсудить, – откуда-то издалека прогундосила Галка.
– Потому что человеку нужен человек. – Дана заволокла в квартиру пакеты с фруктами и творожками, захлопнула дверь ногой. – А тебе нужны витамины, чтобы поправляться. Никто же тебе за продуктами не бегает, а сама ты слишком гордая, чтобы попросить.
– Аля с Лешкой заболеют, – уже из комнаты раздался последний Галкин козырь.
– Даже я не заболею, я женщина сильная. У меня и масочка свежая есть, и перчатки… Хватит о других беспокоиться, о себе подумай.
Галка нашлась в комнате. Сидела, сжимая в руке спиртовой спрей, на лице – сразу три маски, руки в варежках, волосы замотаны полотенцем. Лицо ее осунулось, вытянулось, даже всем этим маскарадом не скроешь. Наверняка же понимала, что Дана все равно прорвется, пусть и с боем, а все равно устроила клоунаду на весь подъезд, совесть, видимо, успокоить.
– Хоть немного мозгов нашлось, – не удержалась Дана. – Я думала, что под дверью спать буду.
– И спала бы себе. – Галка, нахохленная и больная, глядела исподлобья. – Только молча.
Огромный пушистый халат, из которого Галка торчала то ли лилипутом, то ли ребенком, тоже наверняка появился, чтобы спрятать худобу, но лишь подчеркнул Галкину немощность. Дана хотела раскричаться, покрутить пальцем у виска, но все это было лишним и напрасным, а поэтому оставалось только разложить еду в холодильнике и хотя бы послушать, от чего несчастная Галка сходит с ума.
Холодильник ослепил белоснежной пустотой, и мудрость Даны, и нежелание орать по пустякам выветрило слабеньким сквознячком, который пах сушеной луковицей и половинкой окаменевшего лимона.
– Галь, ты вообще дура, что ли?! Ты от голода помереть решила?
В комнате молчали, и молчание это было показным, недовольно-тяжелым. Дождешься от нее ответа, как же. Наверняка забыла уже, когда ела в последний раз.