– Я еще и доставку сейчас закажу! – крикнула Дана, заталкивая наспех купленное в круглосуточном ларьке у дома. – Тут бананы, апельсины, сок…
– Нет у меня денег, угомонись. – Галка закашлялась и попыталась кашель приглушить. – Даже на кредитке.
– Я сама закажу.
– А еще фуагру и креветок королевских тогда, благодетельница…
– Заткнись, пока я тебя не прибила.
– Какая же ты грубиянка, Даночка.
Они обе рассмеялись, напряженные, натянутые, недовольные. Смех пробежался по комнатам, не зная, в какой угол забиться, словно сама квартира отторгала его. С маминой смерти никто тут не смеялся, даже в телевизоре себе такой вольности не позволяли, сколько бы Галка ни щелкала пультом. А тут хохот. Нервный, но живой, человеческий.
По пути в комнату Дана ответила на звонок – вздрогнуло все лицо разом, и губы, и веки, и подбородок, будто током прошлось под кожей. Ей бы и остаться тут жить, у Галки, спокойней было бы даже в карантине, но дома мелкие и мама, дом бросать нельзя… Виноватым голосом Дана рассказала отцу, что привезла больной подруге еды, и нет, совсем еще не поздно, и да, Галя сильно болеет, а больше некому, и нет, пап, ты просто не даешь мне ответить, да, я слушаю, понимаю и скоро вернусь, возьму такси, все нормально… Пап!
Он сбросил вызов, и Дана выключила телефон. Пришлось натягивать улыбку на лицо, массировать щеки, промаргиваться, но не помогло – Галка смотрела просто и с пониманием.
– Плохо?
– Обычно.
– Видишь, сколько от меня проблем.
– Как будто бы от меня меньше. Но главное, что твои пока есть кому решать.
– Ой, как красиво сказала, не забудь в дневничок записать.
От заваренного черного чая поднимался пар, кружочки бананов сладко таяли на языке, хоть их и приходилось неловко заталкивать под маски. Галка едва высовывалась из-под одеяла, прихлебывая чай. Блестели под лампой толсто и криво накрошенные киви, апельсины, груши… Нашлось даже варенье, клюквенное, горькое, но полезное.
Дана отказалась и от перчаток, и от антисептика. Села поближе к приоткрытому окну, поежилась от мороза. Расслабила через силу лицо, руки, тело. Потянулась было к Галке, но та замахала костлявой кистью:
– Не вздумай! Социальная дистанция.
– Да я уже переболела, мне не страшно.
– Не суйся, сказала. Или выгоню обратно в подъезд.
Галка тяжело отдыхивалась после каждого слова, вытирала взмокший лоб. Она тайком от Даны глотала таблетки и морщилась от головной боли, пыталась бодриться и выглядеть свежей, полной сил. Говорила с долгими паузами, тяжелым дыханием. Рассказывала, путаясь в растущей температуре и чужих воспоминаниях, бормотала и всхлипывала, несла, кажется, какую-то чушь, прерывалась из-за насморка – пыталась вычистить нос, но платок оставался сухим. Дана сначала пробовала кивать и вставлять ремарки, но быстро поняла, что этого не нужно, и молчала, видя, как Галка разваливается у нее на глазах.
Рассыпались истории и мысли, Галка то закрывала глаза и шептала, как в лихорадке, то присаживалась, темнея щеками, и почти выкрикивала что-то гортанно, и Дана тогда ловила ее взгляд, смотрела прямо и заботливо, но без жалости. Галка чуть успокаивалась.
Будь она в себе, никогда не решилась бы на такую откровенность, даже с Даной, но болезнь подламывала ее. Слова вырывались из Галки роем, губы обмело и иссушило, она то и дело смазывала их остывшим чаем, заталкивая пальцы под маску, но все равно не могла молчать.
Она рассказала Дане про Людоедика, про маленькие, словно игрушечные, стеклянные банки с малосольными огурчиками, золотисто-густым облепиховым вареньем. С закруток она перепрыгивала на то, что дочь никогда не знала и не видела Михаила Федоровича настоящим, он делал все, чтобы не раскрыться, и до последнего вздоха его верила, что папа – идеальный, а теперь получила сразу половину его памяти и даже не звонит. Людоедик не такая, она бы и Галку лечила, и матери ее пыталась бы помочь, и каждый день спрашивала бы, как у второй половины отца прошло утро, но в телефоне тишина, и на незнакомые вызовы она не отвечает – значит, дело плохо. В голове у нее, Галки, на пару с Михаилом Федоровичем остался образ дочери – юной, с криво обрезанной челкой и полным слез взглядом, стыдливые сцены того, как он пытался поговорить с ней о мальчиках и боялся, что она забеременеет до совершеннолетия, влюбчивая, горячая. Он скучал по дочери меньше, чем Галка тосковала по матери (в конце концов, Людоедик хотя бы жива и дальше живет своей спокойной счастливой жизнью), но Михаил Федорович умер же, как он вообще может скучать…
Галкины глаза судорожно блестели. Она говорила так быстро и резко, словно хотела выговорить Михаила Федоровича без остатка, но, сколько ни звучало про шипение сливочного масла на сковороде и выпуклые, жирные капли яичных желтков, про стерилизацию разных банок и кипяченые крышки, он не уходил. Заноза в загноившейся ране.