И ненависть ее, крепшая в «воспитательные моменты», рассеивалась, когда папа забывал смыть с подбородка каплю воздушно-белой пены для бритья или, стянув один ботинок, долго сидел и смотрел на другой, слишком устав, чтобы разуться, раздеться и идти ужинать.
В остаток той ночи Дане снилась Галкина мать. Она лезла из-под кресла, широко улыбаясь разорванным ртом – они виделись всего раз или два в жизни, и мать тогда показалась Дане миловидной женщиной в бандане из черно-костяных черепов, но теперь она стала окоченевшей, сине-ледяной, хрустально звенела от каждого толчка о половицы. Дана металась от края к краю, пытаясь спрятаться в подушках или простыне, оттянуть эту встречу. Мать приближалась.
Редкие пробуждения не помогали – в комнате стоял сухой жар, как в бане, и Дана пинала ногами влажную подушку, оттягивала насквозь мокрую футболку на груди, стонала. Лешка устал терпеть ее сопение и сбегал за матерью, а та, позевывающая, ненадолго появилась, чтобы пощупать лоб, сунуть под мышку стеклянно-колючий градусник и уйти досыпать.
А потом началась суета, и Дана слышала ее будто из-под воды, из переполненной кипятком ванны. Расходилась муть перед глазами, бегали и переругивались люди, а Дана распахивала рот, и из него связками пузырей тянулся к свету воздух. Мама собирала детское постельное белье, какие-то тетради и учебники, выгоняла всех в отгороженную шкафами «гостиную».
– Быстро, ну! – слышался грубый голос отца.
Плакала Аля:
– А Дана тоже умрет?
– Почему это? – Дана не понимала, спит она или почти проснулась, терялась в голосах и мыслях.
Кто это сказал? Почему Аля думает, что она умрет? Неужели Галкина мать до нее все-таки доползла? И почему так холодно ногам, пальцы немеют, укройте, помогите…
– Потому что Дана ездила к Галке, а у нее… у нее же… – захлебывалась Аля.
Фыркнул Лешка:
– Дурь не неси!
Мать вернулась, злая и заспанная, с отекшим лицом, проступила из бурлящего кипятка. Сунула Дане горьких таблеток на язык, плеснула в рот водой и отошла подальше.
– Галка твоя чем болеет?
– Простудой.
– А серьезно?
– Я карточку больничную у нее не спрашивала.
– Дана, ну разве можно такой быть… – Мать злилась, но злость ее была кроткой и безысходной. – И ты не нашла ничего лучше, чем притащить эту заразу сюда? К мелким?
– Ну, у нас же так принято. – Температура развязывала язык, и Дана строчила в мать тяжелыми, липкими словами. – Замечать проблему в самый последний момент.
Мать вышла. Громыхнула чайником на кухне, вернулась снова, просунула в «детскую» лицо:
– Зря ты так. Я же ради вас стараюсь.
И снова исчезла, чтобы не слушать бормотание дочери. Дана с облегчением перевернула подушку прохладной стороной и уткнулась в нее носом. По крайней мере, теперь никто не ворвется к ней без спроса, даже отец. Прошлая болезнь в их семье прошла спокойно, и он уверял всех знакомых, что вообще не болел, – это все благодаря его силе духа и богатырскому здоровью, но Дана-то видела, как он по пять раз на день намывает руки с мылом, скупает пачки с сотнями медицинских масок и ест аскорбинку вприкуску с лимоном.
Задремав, Дана вспомнила, как раньше всюду напоказ выставляла свои синяки, носила одни лишь бельевые майки из тонкого хлопка и сама обстригала волосы, обнажая синевато-белую шею. Отец злился, но быстро научился не оставлять следов. Мать по обыкновению своему молчала: Дана выучила каждую ее гримасу, излом взлохмаченных густых бровей и тихие печальные выдохи. Никто не вмешивался в чужую, но все же общую войну.
Снилось, что мама превратилась в синяк – бесформенное лиловое пятно. Аля без конца всхлипывала, просила маму вернуться. Отец ходил по тесной квартире в одних лишь семейных трусах и поигрывал топориком для мяса, улыбался во все свои крупные желтые зубы. Дана мазала маму-синяк вонючей мазью, прикладывала грелку с кипятком, но та все равно упрямо желтела и рассасывалась под кожей.
От лихорадки Дана очнулась поздним утром, глянула на остывшее пойло в стеклянной кружке – мама заварила пакетик с малиново-горьким парацетамолом, но будить Дану не решилась. Пара булок, уже заветренных, градусник и таблетки. Записка – мол, после работы мать забежит в аптеку, купит ей антибиотики. До прихода врача у Даны полный карантин, пусть она даже не думает выходить из комнаты.
А еще пластиковое зеленое ведро в углу.
Дана впервые спала так крепко и так долго, ведь ее не донимали мысли о том, где бы раздобыть еще денег, найти подработку и жилье, а может, ей надо просто сгрести Алю с Лешкой в кучу и увезти их тайком, не строя особых планов? Как скоро родители найдут их вместе с полицией? На сколько вообще хватит Даниной заначки? И когда отец решит, что мелкие повзрослели уже достаточно для его любимых «методов воспитания»?
Еще бы отпустила немного головная боль – свинцово-тяжелая, громадная, которая вдавливала в кресло и оставляла на сырой подушке глубокие вмятины, – и в пустой квартире стало бы почти спокойно. В задраенном углу не было солнечного света, и Дане казалось, что утро так никогда и не наступит. Из мыслей никак не уходила Галка с ее Михаилом Федоровичем.