Она помолчала, словно ожидая, когда полностью очнется. Сарнибу тоже не проронил ни звука и терпеливо ждал, только доносилось его взволнованное прерывистое дыхание. Под глазами у чародея залегли глубокие тени, ярче проступали морщины. Пятьсот лет после бессонной ночи давали о себе знать. Прежде они все были намного моложе, прежде и Эйлис не терзала каменная чума, но настал тот момент, когда страдания мира сделались настолько невыносимыми, что он предпочел смерть, выбрал вестника гибели, обратив его талисман в проклятый черный камень. И заковал себя в броню пустой породы. Просто вестник гибели, просто звено в цепочке планомерного умирания родного мира. А ведь когда-то ярко светило солнце, цвели сады… Илэни вспоминала прикосновения весеннего тепла к загорелой коже. Точно в прошлой жизни, точно вовсе не с ней. Но отчего-то такие далекие дни ныне представали более ясно, чем долгая бессмысленная война.
– Представляешь… я помню маму… – продолжила чародейка, неуверенно сжимая пальцы на кисти Сарнибу, точно ища у него поддержки в своем откровении. – Помню, как она готовила ягодный пирог. У нее были такие теплые ласковые руки… И в окно в тот день светило солнце. Так ярко, так красиво.
Илэни вытянула руку перед собой, словно стремясь коснуться воспоминания. Но над ней лишь покачивался светло-зеленый парчовый полог, увитый орнаментами трав и цветов. Воспоминание угасло. Да, вестник гибели, выбранная по случайному злому року. Но совершённые злодеяния оставались на ее совести, кровь не отмывалась от рук, однажды поднявших меч на убийство.
– А потом только тьма… – Голос Илэни надломился. – Я помню, как дотронулась до тьмы Сумеречного Эльфа. Он тоже постоянно слышит голоса мертвых. Они так мучают! Так терзают! – И словно прорывалась давняя обида: – Хорошо тебе было… слышать голоса леса и животных. А с таким талисманом попробуй… с-сохрани рассудок.
– Что же ты не сняла его раньше? Зачем совершала все это? – Сарнибу покачал головой, вновь склоняясь над ней. Он стоял на коленях возле широкой кровати, словно молился. За кого? За нее? За ее возвращение к жизни? Илэни невольно дотронулась до раны на животе – ни следа. Она лежала на белой простыне, переодетая в белое, накрытая таким же белоснежным одеялом. И впервые за много лет ощущала тепло, словно разрушился саркофаг холода, заковавший ее изнутри.
– Дура была, власти хотела, – с горькой усмешкой отозвалась Илэни, все еще отстраненно изучая узоры полога, чуть тверже добавила: – Мести. Мести даже больше. Не все же талисман диктовал.
Она надеялась вызвать гнев, осуждение, досаду, разочарование. Что угодно! Лишь бы не наблюдать этот лик всепрощения, склонившийся над ней с неземной заботой.
– А что же сейчас? Как ты сейчас? – обезоруживающе спрашивал Сарнибу, лишая последней брони, делая такой же беззащитной, как в детстве. Но он не лгал, он просто не умел лгать. Илэни поняла, что взметнувшийся в груди гнев – это вновь озлобленность в отношении самой себя. Илэни доверяла Сарнибу, но не могла никуда спрятаться от невыносимого чувства вины.
– А сейчас я хочу… – неуверенно отозвалась она, – покоя. – Чародейка впервые осмелилась посмотреть малахитовому льору прямо в глаза. – Я теперь… почти ячед. И понимаю, что так даже лучше. Есть я, есть моя воля – и никаких родовых реликвий.
По щекам Илэни вновь покатились крупные слезы. Сарнибу молчал, лишь украдкой стирал соленую влагу с ее осунувшихся щек.
– Отдыхай, – вскоре сказал чародей. – Я должен подготовить все к переезду в янтарную башню.
– Янтарную?! – встрепенулась Илэни, приподнимаясь на локтях, но безразлично откинулась, мрачно вздохнув: – Значит, я возвращаюсь в свою. Раджед не примет меня.
– Примет, я договорюсь с ним, – уверил ее Сарнибу. – Ведь без него мы бы не смогли спасти тебя. Все вместе! Ты слышала песню? Песню мира?
Илэни нахмурилась, не вполне понимая услышанное. Факты представлялись невероятным вымыслом. Но при слове «песня» что-то дрогнуло в душе, Илэни отчетливо вспомнила море, тени рыбаков и необъяснимый голос, который постепенно пробуждал ее к жизни. Песня мира? Новая магия? Вряд ли кто-то обладал ответом, зато им удалось исцелить смертельную рану.
– А Инаи… тоже был с вами? Тоже… лечил меня? – сдавленно поинтересовалась Илэни, неуверенно садясь и отворачиваясь к окну, где развернул огненные крылья феникс рассвета.
– Да, и Инаи, и Софья.
Илэни молча закрыла лицо руками, словно известие о чудесном примирении льоров не обрадовало ее, а повергло в ужас. Впрочем, ныне ее терзала иная боль. Она застыла скорбной статуей.
– Святые самоцветы… Меня спасли все, кому я причиняла страдания, – прохрипела она, потому что горло сдавило судорогой.
– Не думай об этом! Ты теперь с нами. Ты все исправишь.
Сарнибу обнял ее за плечи. Илэни с благодарностью прислонилась к его широкой груди спиной, чтобы не упасть. Тепло малахитового льора проникало в каждую клеточку.
