Они доказали ей: весь мир состоит из боли, нет ничего, кроме бесконечной тьмы и борьбы. Ничего нет… Все обращается в прах, все умирает и исчезает без следа, а вместо памяти остаются только отголоски, затерянные в нитях мироздания. Все заканчивается слишком быстро. Тепло, солнце, любовь, поддержка – лишь временные иллюзии, которые размягчают сердце, и оно панически вздрагивает, ломается при первом прикосновении колючего ветра вечной зимы. Только она вечна, только она.
Но почему тогда бесплотный дух не отпустил собственное тело на волю волн, где незримые рыболовы доставали из глубины затерянные души? Она… совсем не желала умирать, да и убивать ее заставляла бесконечная боль, долгая агония своей души, пронзенной пиками чужой воли. Чего добивались топазы? Желали через нее покарать погрязший в войнах Эйлис? Она же… когда-то она просто хотела любви, понимания, счастья. Ничего более.
Она вспомнила первую встречу с Сарнибу, еще в юности. Он прибыл в башню с дипломатической миссией, умолял Аругу Иотила не начинать новые войны против соседей. Только алчный старик оказался глух. Маленькая Илэни запомнила Сарнибу как очень печального человека с густой каштановой бородой и невероятно добрыми глазами. В тот раз он подарил ей малахитовую шкатулку и ласково улыбнулся, без напыщенной официальности, без навязанной дворцовым этикетом манерности.
Странно… Раньше она совершенно не помнила тот день, все эти годы туманного затмения собственных мыслей, как на обратной стороне луны. Мир состоял лишь из боли и смертей. Она превращалась в чудовище, в ведьму, несущую разрушения. И безотчетным страхом запечатлелся день гибели матери: что, если это бесконтрольная магия дымчатых топазов убила ее? Илэни боялась признаться себе в этом, боялась помыслить о такой катастрофе, конце света.
Но уже не выяснить, не определить, оттого год за годом в одиночестве башни крепла тяжкая ненависть к себе. Из нее рождалось чудовище, чародейка прокляла тот день, когда появилась на свет. Образ Сарнибу забылся в веках, истерся старой пленкой, истрепался сожженной бумагой. Осталась лишь ненависть к себе, затоплявшая разоренное гнездо сердца, где когда-то хранились теплые воспоминания детства и ранней юности. Темное чувство ранило и всех окружающих. Довольно! Хватит так существовать, тянуть эту неизбежность агонии!
Сделаться бы морем, зайтись вольной птицей – хоть чайкой, хоть вороном, – слиться с волнами неминуемого рока, если уж судьба отвела ей роль смерти. Вновь все таяло, исчезало собственное имя.
– Илэни! – донесся через завесу отчаяния невероятно знакомый голос. – Илэни, пожалуйста, очнись! Илэни… что мне еще для тебя сделать, чтобы ты очнулась? Пожалуйста!
Кто-то просил с небывалой мольбой, уговаривал вернуться. Неужели не устрашился призрака смерти, извечно обнимающего ее за плечи? Ведь под ее руками даже цветы увядали, покрывались черной гнилью разложения. Ведьма… проклятая.
– Прости меня за все, девочка моя, только очнись, только очнись. – Шепот доносился все отчетливее. Ярким пятном вспыхнула малахитовая шкатулка. Сарнибу! Сарнибу! Неужели он еще за что-то просил прощения?
Губы дрогнули, а из уголков глаз из-под закрытых век потекли жгучие крупные слезы. И тогда дух вновь обрел тело, а завеса отступила, прорвалась хрипом и кашлем. Илэни порывисто распахнула глаза.
– Свободна! – выдохнула она, и из ее груди как будто вырвался черный туман. Дым тут же рассеялся, отступив пред лучами рассветного солнца. Жива! Жива… Вот только зачем? Она не помнила голос из видений на грани, однако что-то непривычно трепетало в груди, словно оттаяла укутанная черным пологом душа.
Илэни несмело повернула голову. Так и есть: Сарнибу. Кто же еще… Как бы хотелось поверить в сказку о спасении! О том, что именно добрый малахитовый чародей вытащил ее, полуживую, из башни Нармо. Но здравый смысл не позволял никому доверять, ведь все предают, ведь все уходят, когда нужнее всего поддержка.
– Ох… Только этого не хватало… Меня спасли… враги, – просипела ослабшим голосом чародейка. Постепенно сознание возвращалось к ней, жгучее одиночество обреченной заполнялось тревогой ожившей. Занавес, отделявший ее от настоящего, исчез. Вновь возникал рой вопросов, сомнений и непривычных несбыточных надежд. Сарнибу… совсем рядом. И после всей той боли, что они с Нармо ему причинили!
– Илэни, я тебе не враг. Никогда не был врагом, – шептал упоенно малахитовый чародей. И вновь глаза защипали слезы, голос сорвался в сипящий шепот:
– Я знаю. Ты не способен быть врагом. Но неужели стал героем?
– Герой или не герой – это неважно. Главное, мы спасли тебя. – Кивал Сарнибу, украдкой целуя ее в висок, в лоб. Где уже не обнаружилось неизменного дымчатого топаза. Но это осознавалось как-то отстраненно и, пожалуй, вызывало скорее радость, нежели печаль. Свободна! Впервые что-то приносило радость.
– Как тихо в голове… ни предсмертных воплей, ни приказов убивать от древних льоров, – отрешенно отозвалась Илэни. – Я – снова я.
