«Это… мой отец… А это… это я… А она… она – моя мать», – разрозненно сложились собственные выводы, но голоса самоцветов звучали яснее, отчетливее. Вскоре стерлись границы разных времен, страшная сказка собственного происхождения предстала во всей неприглядности мрачной тайны.
«Оставь его, оставь мне моего сына!» – кричала и умоляла какая-то женщина. На ней еще красовалось дорогое пурпурное платье с золотым шитьем, однако беспощадный хозяин башни отталкивал от себя бывшую возлюбленную.
«Убирайся, ячед! Можешь забрать эти тряпки», – продолжал отпихивать ее чародей. Донесся звук грубой пощечины, пробравшей безмолвного свидетеля волной озноба.
«Забирай, забирай что угодно! Только оставь меня рядом с сыном! Пожалуйста! Я согласна быть кухаркой, согласна на самую черную работу!» – женщина рыдала, падая ниц пред беспощадным льором, который не позволял ей приблизиться к ребенку.
«Мне никто не нужен, ничтожество. Все делает магия», – усмехался Геолирт-старший. И Нармо поперхнулся собственным немым возгласом. Если бы удалось возвратиться в прошлое и свернуть отцу шею! Защитить от него мать… Впервые хотелось кого-то защитить! Но поздно, слишком поздно для него – и для целого мира…
События разворачивались стремительно. Причины расставания, ссоры чародея и женщины так и остались неизвестны: наверное, камни фиксировали лишь самые яркие воспоминания владельцев, на пике эмоций. И в Геолирте читались только гнев и тщеславие, он считал, что наследнику не следует общаться с ячедом. Он выгонял прочь из башни нечастную.
Она же вынырнула из-под руки отца и кинулась к колыбельке, но в то же мгновение лицо ее исказилось и застыло: из спины женщины торчала рукоять ножа. Того самого, которым так охотно орудовал Нармо, этого оружия подлецов и мерзавцев.
«Значит, вот как ты отблагодарил ее…» – с безысходной горечью подумал Нармо. И впервые его охватила жестокая печаль по непрожитой жизни. Впервые он осознал, что его кто-то по-настоящему, беззаветно любил. И если бы бедная мать осталась хоть кухаркой, хоть чернорабочей, если бы в детстве он узнал, что такое настоящая теплота, то все сложилось бы совсем иначе. Но поздно, слишком поздно.
Он лежал, раздавленный чужой кошмарной силой, видения проносились, оставляя его один на один с бунтующей магией, которая выворачивала суставы и разрывала кости. Изо рта рвались клыки вампира, в глазах стояла кровавая пелена. И до крика хотелось вернуться в тот день, отвести проклятый нож, а в голове надсадным дрожащим голосом билась мысль: «Мама… как больно! Мама… я чудовище! А ты не слышишь…»
Тьма затопила сознание, избавив от оценок и восприятия. Самоцветы проникали в каждую клетку, оседали между оболочками, встраивались в атомы тела. Так прошли сутки. Нармо никого не обвинял за эту муку, он сам выбрал такой путь. Ненавидел только алчный мир льоров.
Он пробудился рывком, словно покинув пределы липкого кокона. Когда открыл глаза, тупо уставился в вычурный сводчатый потолок. Значит, он родился прямо в этой комнате. А ныне переродился в этой лаборатории в новое существо, какое-то странное создание темной науки кровавой магии.
Нармо решительно встал и жадно приник к стоявшему на низенькой тумбочке кувшину с водой. На какое-то время, пока холодная влага смягчала горящее огнем горло, не существовало ни мыслей, ни стремлений. Боль отступила, самоцветы напитали силой, но вместе с ними пришла невероятная душевная опустошенность. Но очень скоро мощь камней опять проявилась, опять вены замерцали, просвечивая изнутри.
Теперь Нармо с интересом сжал пальцы, пробуя себя в новом качестве повелителя сотен стихий. Он не видел, но прекрасно чувствовал нити мироздания, поражаясь, почему Сумеречный Эльф ни разу не пытался переиначить историю сотен миров, разрушить или захватить их.
Чародей с наслаждением представил смерчи с грозой – и шторм разразился вокруг башни, через миг бесследно исчезнув. Затем пошел снег, затем тучи рассеялись, словно лопнув воздушными шариками.
– Ладно, еще поиграем.
Нармо распалялся, возбужденно радуясь новым возможностям, его захватил азарт первооткрывателя. Он направил энергию на камень стены и превратил его в воду, а затем преобразовал ее в фиолетовый огонь, нарушая все законы физики. Чародей смеялся, обнажая нежданно обретенные клыки.
Он скакал черным пауком по всей лаборатории, видоизменяя формы предметов, и наткнулся случайно на тусклое зеркало, обнаружив, что у него теперь глаза красного цвета, а все вены на лице просвечиваются темно-бордовым. Монстр – как и предрекал, – но вполне живой монстр после таких отчаянных попыток подчинить себе все камни. Ему удалось! Первому льору! Единственный повелитель всех самоцветов – это звучало пленительно.
Линии мира беспощадно ломались и скручивались. Нармо не стремился достичь равновесия: после увиденного в бреду в нем преобладало отчетливое желание уничтожить Эйлис. А что делать с Землей, он еще не решил, с этими семью миллиардами людей. Заслужили ли они такого же уничтожения, как льоры, или нет.
